Наставникъ 2 (СИ)

— Господин гусар? — на немецком же языке выкрикнул принц Ольденбургский, обращаясь к сынку вдовы. — А вы сами не считаете бесчестным то, что, когда другие проливают кровь, молитвами вашей матушки целый гусарский полк может оставаться в генерал-губернаторстве и не быть в сражении, может быть от участия которого зависит даже и исход всей войны с Османской империей или же с Персией?
  
Антон Карлович резко поднялся, выпрямился, выкатил грудь колесом. И только он начинал набирать воздух, чтобы сказать нечто достойное офицера, как…
— А ну сядь! — жёстко, так что и принц дёрнулся, потребовала от своего сына вдова Кольберг.
Сыночек растерялся. Он смотрел на принца, словно умолял того повлиять на ситуацию. Ведь матушка, конечно же, если сказала — то сделать это нужно обязательно, но как же офицерская честь, которой так гнушался этот человек.
— Мне всё понятно… — когда пауза затягивалась, Пётр Георгиевич повернулся и обратился к вдове: — Хорошо. Пусть будет так. Но и вы, госпожа Кольберг, обстоятельно напишите всё то, что происходит в Ярославле. Знаете ли вы, что прибывает инспектор по просвещению Голенищев-Кутузов? Ведь я поэтому проездом в Нижний Новгород и заехал в Ярославль, чтобы узнать, как обстоят дела. Сам же я с ним встречаться не желаю. Иначе сорвусь. С его ненавистью к Карамзину… Это слишком.
— Не извольте беспокоиться, знаю все. Кому, как не мне. Что больше всего вас интересует? Могу рассказать об откровенных преступлениях, которые происходят у нас, о поэтах, между прочим… — внешне позволив себе только ухмылку, легко, а внутри радуясь, что сын не поедет на войну и что не будет убитым, поспешила показаться услужливой госпожа Кольберг.
— Поэты? Ну, этим вы меня не удивите: по-моему, каждый второй образованный человек мнит себя поэтом, а каждый третий пишет недурственные стихи, — отмахнулся Ольденбургский.
— Судя по всему, неплохие песни и стихи пишет наш поэт. И, ваша светлость, а почему бы вам не купить какое-либо стихотворение у него, чтобы порадовать свою несравненную супругу? Опять же, никто же не узнает, чьё это было стихотворение. А господин Дьячков — так зовут нашего поэтичного юродивого — уже отдал согласие издателю Плавильщикову на то, что готов продавать свои стихи.
— Я знаком с этим издателем: он мне иногда весьма занятные книги подбирает… Что ж, госпожа Кольберг, если стихи действительно будут достойными, то я, пожалуй, заплачу за них. Но никто, конечно же, не должен знать, для кого эти стихи и кто их покупает. Ну и забыть, конечно же, должен поэт, что когда-либо подобное сочинил. Иначе…
— Ну, я же не стану нарушать своё слово. Иначе этот поэт больше ничего не напишет и никогда ничего не скажет: ведь без языка сложно разговаривать, — сказала старуха и стала хрипеть, сипеть, свистеть… Это она так смеялась.
В дверь робко постучались. Кольберг невольно посмотрела в сторону выхода из комнаты. А ведь она предупреждала, что никто не смеет входить в эту комнату, даже на этот этаж. Ведь она готовилась к этой встрече, засыпала принца намёками и различными посланиями, всё же вынудив его приехать и посмотреть на своего внебрачного сына.
Она настраивала себя, внушала сыну, чтобы он ни в коем случае не стал ерепениться и ершиться, показывать свою спесивость. Она даже подготовила бумаги, которые собиралась дать принцу на подпись, чтобы тот взял обязательства и ежемесячно отчислял определённую сумму денег именно госпоже Кольберг, которая должна была, как она решила, взять шефство над этим внебрачным ребёнком и дать ему образование.
Семьсот рублей в месяц… Именно такую сумму запрашивала Кольберг, как обязательный платёж, и не только этого хотела. Чтобы у ребёнка был куплен дом, на различные дополнительные расходы должно было платить свыше оговоренной суммы… Тянуть из принца деньги она собиралась соответственно тому, какие капиталы были у принца Ольденбургского. И так, чтобы не сильно было обременительно для него, но сумма была всегда приличной.
А что касается Анастасии… Так Кольберг даже и не думала о том, что в этом направлении будут хоть какие-то мало-мальские проблемы. Более того, она даже позволила своему сыну позабавиться с этой красоткой, чтобы впоследствии вывезти за границу, там же и оставить горе-мать. Чего болтаться под ногами. Но вот на убийство пойти не решалась.
В дверь ещё раз постучались.
— Прошу простите меня, если так настойчиво стучат, то, может быть, что-то важное, — озадаченно сказала Кольберг, со скрипом и хрустом костей вставая с кресла и направляясь к двери.
Причём открыть ее мог сын, который возле двери и располагался, но нет: всё в этом доме, в семье, всегда, даже при жизни мужа, эта женщина держала в своих ежовых рукавицах. Мужа она в гроб загнала, сына же всегда окутывала такой гиперопекой, что это можно было бы считать своеобразным помешательством. Троих детей ведь потеряла, пока родила уже в не самом молодом возрасте сыночка этого.
— Как посмел ты? — прошипела старуха, приоткрывая дверь и завидев на входе одного из своих слуг.
— Там, господа, казаки с ними и требуют господина Кольберга — дуэлировать зовут…
— Почём знаешь, что дуэлировать? Они прямо так тебе и сообщили о том? — насторожилась Кольберг.
— Не бранитесь только, барыня: вчерась вызвал барин на дуэль другого барина…
— И синяк под глазом у тебя от той встречи, — уже не спрашивала, а констатировала факт вдова.
А мужик хотел даже перекреститься: ему постоянно казалось, что барыня читает его мысли. Он ещё не успеет что-то сказать или подумать, как вдова Кольберг могла предсказать слова и даже мысли мужика.
Дверь закрылась. Вновь откинул капюшон своего плаща принц.
— Мне не пристало прятаться, будто бы я какой-то вор, — сказал он.
— Желаете объявить о вашем приезде обществу? — спросила вдова. — У меня не занята хорошая квартира. Или в губернаторском доме останетесь?
— А знаете, возможно, и да. На два дня. Вы организуете приём? И мне мой секретарь сообщил, что кто-то ему обещал научить… Представляете: научить извлекать алюминий. Вот его бы на прием… Он должен быть учителем или в лицее, или в гимназии в Ярославле. Посмеяться с такого «умельца» будет весело. В Европе не умеют, а он…
Кольберг не стала уточнять, что это такое вообще — алюминий, ибо она не знала о таком металле, но, видимо, что-то очень дорогое. И почему-то сразу ей в голову пришла мысль, что это может быть Дьячков. Получается, что если где-то и происходят какие-то странности, то они связаны с этим человеком.
Между тем, раскланявшись, другой, потайной дверью принц Ольденбургский вышел из комнаты, чтобы оказаться в другой комнате, в большой квартире, которую периодически снимали высокопоставленные гости Ярославля.
Да, он хотел оказаться проездом, но почему-то в голове всплыли те минуты… Да ладно — та минута, которую он провёл с очаровательной девочкой, которая вроде бы и мимолётно прошла через его жизнь, и он был в угаре, но всё же какая-то искорка осталась. Уж очень привлекательная была девушка.
Захотел её увидеть — мать своего же ребёнка. А ещё он не сильно доверял госпоже Кольберг, которая явно долей девяносто из всех средств, которые можно дать, принц оставит себе. Таким образом Пётр Георгиевич хотел замолить собственный грех. К слову сказать, один из многочисленных: да и вовсе никаких актов насилия над женщинами он никогда больше не чинил. Так, было временное помутнение, опьянение от хмельного и от красоты той, которая оказалась с ним наедине.
Принц ушёл, а в это время вдова Кольберг буравила глазами своего сына.
  
— Что за история? — потребовала ответов она. — Какая дуэль? Мало тебе сложностей? Думаешь, что я легко живу?
— Матушка, да не буду я его убивать: он-то и стрелять наверняка не умеет. Сами же помните, что ни на один вызов на дуэль он никогда не отвечал, чем выглядел смешным и убогим в обществе. А нынче словно изменился, людей моих побил… Матушка, он и меня хотел бить: кабы я не извлёк саблю, то был бы я с синяками…