Последний Герой. Том 9 (СИ)

— Где «девяносто девятая» сейчас? — спросил Черноусов.
— Там же, в боксе, — ответил Механикус.
— Ну, дай людям ключи. И аккумулятор там проверь, живой или нет.
Механик кивнул и полез в карман за связкой.
— Ну вот, — удовлетворённо выдохнул Черноусов. — Не бог весть что, но «Лада» есть.
Девяносто девятая. Так повсеместно называли ВАЗ-21099. Машина когда-то была престижной — но это ещё в девяностых. Теперь уже явно подуставшая, но, как понятно из разговора, на ходу, а это уже что-то.
  
Черноусов завёл нас в бокс. Машина, как ни удивительно, оказалась в довольно приличном состоянии. Серого цвета. Мордюков сразу заметил бирки — порванные, с остатками печатей на дверях, багажнике и капоте.
— Подожди, Владимирович, — уставился он на обрывки бирок. — Она что, из вещдоков, что ли? Изъятая?
— Ну да, — невозмутимо кивнул Черноусов. — Там дело уже тянется второй год. Владелец заедет лет на пятнадцать с конфискацией, скорее всего. Так что, это самое, один фиг перейдёт государству эта машина. Пользуйтесь пока что.
— Погоди, — нахмурился Мордюков. — Так это же вещдок. На каком основании мы будем бензин получать, путёвку?
— Разберёмся, — отмахнулся Черноусов. — На бензин я вам карточку дам, будете заправляться.
— А если ГАИшники остановят?
— Да какие ГАИшники, Алексеич? Ты что, — усмехнулся Черноусов. — У тебя же удостоверение. Просто из города не уезжайте, чтобы областным не попасться.
— Нет, — возмутился Мордюков. — Это же нарушение! Это уголовщина какая-то!
— Ой, да ладно, — отмахнулся майор. — Либо вы пешком, либо на колёсах. Хозяин — барин, выбирайте.
— Берём, — сказал я и перехватил из рук начальника отдела ключи от «девяносто девятой».
Уж так выходило, что мне такие вот полуофициальные ходы были понятнее и даже ближе, чем привыкшему к современной чёткости Семёну Алексеевичу.
— А я на ней ездить не буду, — покачал головой Мордюков.
— Семён Алексеевич, да нормально всё будет, — успокоил я шефа. — Если что, скажем, что перегоняли вещдок на консервацию, на хранение, так сказать.
— Вот! — хлопнул ладонью по ляжке Черноусов. — Яровой дело говорит! Голова…
На том и порешили.
Я побрызгал водой на приклеенные бирки, аккуратно отскрёб их. Механик притащил заряженный аккумулятор. Я сел за руль, провернул ключ. Стартер крутил, крутил, движок не схватывал. Потом вдруг фыркнул, чихнул и завёлся.
И тут же заиграла магнитола. Из динамиков зазвучала некогда популярнейшая песня — «Твоя вишнёвая девятка».
Я невольно улыбнулся. Трек почти в тему. Только у нас не «девятка», а «девяносто девятая». И не вишнёвая, а серая, как бок хрущевки. Но для тачки это нормальный цвет. Мужской такой.
* * *
Сюрпризы для Семёна Алексеевича не кончились. Услышав, что ему выделили под кабинет «красный уголок», он уже было собрался материться, но сдержался, только махнул рукой. Видно, понял, что спорить и возмущаться бессмысленно, так же как и по поводу «девяносто девятой». Все равно ничего не добьется. Я стоял и улыбался, потому что видел весь диапазон переполняющих его эмоций.
— В принципе, тут нормально, — проворчал он, оглядывая красный уголок, — зато отдельно. Никто не мешает. Только лампы вкрутить поярче.
— Сделаем, — заверил Черноусов. — И если хочешь, я тебе свою еще настольную впридачу отдам. Ты не думай, я не жмот, но у нас реально по несколько человек в кабинетах сидят. Отдельно — только я и бухгалтерша. Но у нее своя кухня, ее ни с кем не спаришь.
— Ладно… — примирительно пробурчал Мордюков. — Сойдет. Но лампу-то принеси мне, ту, настольную.
Лампы вкручивать нам пришёл тот же Механикус, который, похоже, тут и электриком подрабатывал. Мужик явно с руками из нужного места, вот и закрывал здесь все хозяйственные задачи. Вкрутил, проверил, похлопал по плафону и ушёл, оставив запах машинного масла.
Потом пришла уборщица. Провела влажную уборку кабинета. Семён Алексеевич сразу повеселел, уселся за стол рядом с посвежевшим бюстом Ленина. Смотрел на него и вдруг с настороженностью, которую редко кто у него видел, сказал:
— Максим, как думаешь, может, вождя тряпочкой накрыть? Ну, там, покрывальцем.
— Это зачем ещё? — удивился я.
— Ну как-то смотрит на меня, — сказал он. — Оценивающе, что ли… Как я работаю. Слушает всё. Не по себе мне почему-то.
— Да пусть слушает, — ответил я. — Вы же, Семен Алексеевич, хорошо работаете. Пускай видит, как современная полиция работает. Под вашим, так сказать, неусыпным началом.
Он улыбнулся. И вдруг действительно расслабился.
* * *
В отделе начался кипиш. Черноусов выгнал личный состав во дворик, построил их, зачитывал какую-то ориентировку.
Мне стало любопытно, и я вышел в курилку, хотя сам не курил — но надо же как-то присутствовать и узнать, в чем дело.
Черноусов шагал перед строем и говорил коротко и по делу, уже заканчивая инструктаж.
— Если надо, применяйте физическую силу и работайте жестко. По-другому он не понимает. Всё, работаем. Свободны.
Несколько ППСников, пара ГАИшников и кабинетные сотрудники сразу же пошли выполнять приказ. Искать кого-то.
Я подошёл к Черноусову и спросил, кого ловим.
— Да наши внутренние делишки, — махнул он рукой. — Не хочу вас с Мордюковым отвлекать. Сами разберёмся.
Я нахмурился.
— Мы ведь должны быть в курсе оперативной обстановки, Вадим Владимирович. Всё криминальное обычно взаимосвязано.
— Тут особого криминала нет, — пожал плечами Черноусов. — Родственник у меня сбежал.
— Как это? — озадачился я.
Уж больно спокойно он об этом всём говорил.
— Тот, что орал у меня, когда вы на ужине были, помнишь? Сбежал. Вот и весь расклад.
— Погоди, Владимирыч, — недоуменно спросил я, — Ты что, все-таки держал его… ну-у… в плену?
Он вопросительно посмотрел на меня.
— А тебе кто такое сказал?
— Люди говорят. — неопределенно ответил я.
— Ясно. Люди уже напридумывали, наболтали бог весть что. Да какой — в плену? Ну да, за решетку его посадил, запер. Наркоман он. Понимаешь? Нарик. Вроде как, еще не конченый, но если его отпустить, обязательно сорвется, загнется. И так уже здоровья нет. Жалко дурика. Да и жена переживает. Жена-то у меня вообще, Викуся, добрая слишком, хотя, вроде, и понимает все. Но вот как тот орать начинает, когда ломка, так она его жалеет и говорит: Вадик, отпусти. Сердце, мол, кровью обливается. Не могу слышать, как он страдает. Я говорю: дура ты, Вика, дура. Я же ради него стараюсь, чтоб ему лучше было.
— А ты уверен, что так ему будет лучше? Может, стоило его в клинику поместить?
— Да пробовали уже, — махнул рукой Черноусов, — Сбежал, гад. Вот и держим теперь у себя. Жена говорит — нельзя совсем дозы лишать. Я, мол, в интернете где-то читала, что надо помаленьку давать, иначе умереть может человек. Страдания, шок. Я говорю: нет. Я так в 90-х двоих наркоманов отвадил, закрыл их на 15 суток, вот их корежило, как только ни выворачивало, зато потом от привычки они отказались, все спасибо сказали! И с этим я так же хочу, понимаешь. А он сбежал, да — и вот сейчас примет дозу и всё, и все его страдания псу под хвост. Да как ему объяснить? Вот мне надо его срочно найти, пока он не успел, пакостник эдакий, принять дозу, это самое.
Он сунул мне фотографию.
— Вот, кстати, его фотка, — сказал он. — Тоже где-то, может, по городу будешь мотаться, мало ли — встретишь.
Он отдал мне распечатанный, размноженный на струйнике снимок.
У него еще было несколько таких, видимо, раздавал их всем сотрудникам. Я внимательно посмотрел на фото — там был худой, с пожелтевшей кожей и с красными глазами, типичный нарик неопределенного возраста.
  
— А знаешь, что я думаю? — продолжил Черноусов. — Вижу, что у тебя есть жилка, не то что у моих остолопов. Можешь помочь найти его?
Я не успел даже сказать что-то, только с некоторым удивлением взглянул на него, как он тут же добавил: