Измена. Новая жизнь (СИ)

— Не надо, — пытаюсь закричать, но выходит лишь шёпот. — Нет, я не хочу.
— Всё будет хорошо, — долетает до меня ровный голос.
В нём нет эмоций. Нет выразительности. Сухой профессионализм.
Сил на злость не хватает. Её нет. Только обречённость и мысли, что Артём всех купил.
Не знаю, сколько времени проходит. Может быть, день или два, или неделя. Я где-то между сном и явью. В какой-то момент обнаруживаю себя с чашкой казённого чая и бутербродом с сыром в руке.
  
Выходит, я ем? Только не помню: когда, как и сколько раз.
Персонал регулярно чем-то меня пичкает, капает и повторяет будто мантру: «потерпи, всё будет хорошо».
Универсальная фраза для всех и каждого. Вероятно, при приёме на работу сюда нужно показать, что ты умеешь выговаривать её верно и с нужной интонацией.
Очнувшись в следующий раз, понимаю, что сознание вот прямо сейчас больше принадлежит мне, чем это бывает обычно. Будто персонал запоздал с дозой лекарств. Пытаюсь сжать пальцы, согнуть руки в локтях, потянуть на себя, выходит слабенько. Не думаю, что меня привязали, потому что скованности не ощущаю. Просто сложно двигать конечностями, так же как и ворочать языком. Это всё из-за седации. Я просто лежу на спине и дышу отчаянно.
Поворачиваю голову на звук открывшейся двери. Женская фигура в белых медицинских брюках и бледно-голубом халате приближается ко мне. Сейчас могу разглядеть её более отчётливо. Это молодая девушка, может быть, года на четыре младше меня.
— Пожалуйста, не надо, — выходит у меня очень слабо.
— Всё хорошо, Светлана, — обращается по имени. — Сейчас поставлю капельницу…
— Н-не н-надо, я н-не больна, я н-нормальная. — Слоги с силой выталкиваются из моего рта неповоротливым языком.
— Да-да, конечно.
Мне и обидно, и смешно. Грустная комедия с плохим концом — вот, что я думаю.
Однако отчаянно продолжаю:
— Позвоните… позвоните моему доктору, — даже чуть смешно от того, что привираю, — позвоните доктору Менделееву, пожалуйста. Никите Менделееву. — Откуда-то берутся силы убрать руку, когда прохладные пальцы хватают моё предплечье. Впрочем, довольно быстро возвращают его на место и прижимают к постели. — В центр психологической помощи… на Александра Невского… Он… Он не знает, что я тут. Пожалуйста, сообщите ему. В моих вещах есть телефон… Должен быть.
Уже приподняв голову, шепчу и шепчу я.
— У меня нет доступа к личным вещам пациентов.
— Позвоните, пожалуйста, скажите, что я здесь. Пожалуйста.
Ушам своим не верю, когда до меня долетает.
— Я позвоню. А пока поспите.
Медсестра крутит колёсико капельницы.
— Вы не позвоните, — хнычу. — Зачем говорите, что позвоните, хотя сами не собираетесь.
— Позвоню.
— Нет… зачем обманывае… те…
Всё сознание уплывает. Сил держать веки открытыми уже нет. Борьба бессмысленна.
Закрываю глаза и сдаюсь.
Сопротивление бесполезно.
— Света? — ласковый голос и мягкое прикосновение к руке, приводят в чувства.
Шевелю пальцами, чтобы ухватить фантома, явившегося в мою палату.
Но кожа под моими пальцами тёплая и фантом вполне себе живой, обладающий плотью и кровью.
Боже… я готова разрыдаться от облегчения, было б только чем. Глаза сухие, не могу выдавить и слезинки, будто эту опцию взяли и отключили напрочь.
— Света, не переживай, всё будет хорошо?
Как не переживать-то? Живём в современном мире, а методы — средневековые. Взяли, скрутили, поместили в дурку без суда и следствия. Всё, как грозился Артём. Кто я против него?
— Не плачь. — Видимо, одинокая слеза прорвалась на свободу. Никита нежно стирает её с виска. — Домой доедем, там поплачешь. — Пауза, и чуть слышное: — А я успокою.
  
Глава 24 
 
Я сплю, как сурок, сколько времени — без малейшего понятия. Одно успокаивает, я дома у Никиты. На его шикарной королевской кровати и мягком белье. Ещё больше меня радует, что, открыв глаза, я смотрю на мир собственным незамутнённым взглядом. Правда, в этом мире темно, но, возможно, всему виной шторы блэк-аут, которые плотно задвинуты.
Поворачиваю голову, выискивая электронные часы. Кажется, у доктора Менделеева они стояли… ах да… вон, на полке.
Сейчас около одиннадцати вечера. Выходит, я проспала весь день.
За окном завывает ветер, бьётся в стёкла снежная крупа. Когда мы ехали в машине, последний весенний снегопад только начинался. Зима в этом году решила задержаться подольше, но это временно, недели через две всё может измениться. Как и в моей жизни, напоминающей мне сейчас капризную питерскую погоду.
Лёгкий стук в дверь заставляет вздрогнуть, потому что я опять начала погружаться в сон.
— Да?
Голова Никиты показывается в открывшемся проёме. Из коридора в спальню льётся приглушённый свет.
— Показалось, что услышал копошение.
— Ну и… ну и слух у тебя, — невольно улыбаюсь.
— А я прислушивался, — признаётся.
Прислушивался — значит, волновался?
— Разбудил бы.
— Нет, — заходит в комнату. — Тебе надо было выспаться. Ты встаёшь или ещё подремлешь? Есть хочешь?
Сверяюсь с ощущениями. Жму плечами, хотя Никита, наверняка, этого не видит, я же под одеялом.
— Не понимаю.
— Тогда лучше поешь, в процессе поймёшь. Помочь дойти до ванной?
— Я сама.
— Точно? Голова может закружиться.
Делаю глубокий вдох, понимая, что сейчас предстоит рывок, как в конце олимпийской дистанции.
— Какой ты заботливый. Ладно, не буду отказываться тогда.
— Вот и правильно.
Никита помогает мне сесть. Слушает пульс, кладёт руку на лоб, потом на шею, тихонько потирает кожу.
— Медленно поднимайся и держись за меня.
Мы выходим из спальни.
— В целом, нормально, — оцениваю своё состояние.
— Да, ты молодец.
— А какой сегодня день? — вскидываю голову. — Когда мы последний раз виделись?
— Четыре дня назад, — сообщает он, а затем добавляет. — И, если честно, я заволновался, когда твой молчащий телефон так и не заговорил. Тотально вне сети.
— Четыре дня, — шёпотом повторяю. — Значит, почти три из них я в дурке провалялась.
— Я ездил к тебе домой вчера.
— И что там? — смотрю искоса. — На Артёма наткнулся?
Никита перекладывает мою ладонь из правой в левую, а освободившейся, обнимает за плечи.
— Нет, — мотает головой. — Мне никто не открыл.
Он щёлкает выключателем и заводит меня в ванную.
— Посиди здесь, я тебе наберу. Под душ не вставай, слабая ещё.
— Да я, вроде, ничего себя чувствую.
— Это может быть мнимая сила. Потом колени возьмут и подогнутся в самый неподходящий момент.
Я присаживаюсь на бортик ванной и смотрю, как он набирает мне воду.
— Мог бы подумать, что ты засмущалась и избегаешь меня, но это странно, мы по любому бы встретились позже на сеансах с Алисой.
— Я, может, и смущаюсь, поэтому попрошу тебя выйти, пока буду мыться, — улыбаюсь слабо, — но избегать бы не стала.
Никита чуть выпрямляется, упирается ладонями в бортик по обе стороны от меня и наклоняет голову. Наши губы так близко, что дыхание смешивается.
— На этот раз выйду, — обещает, а затем коротко целует.
Прижимается с нежностью и не углубляясь в более страстном направлении. А я отвечаю, даже не понимая, откуда силы берутся.
— Зови, если нужно будет спинку потереть, ну или ещё чего-нибудь, — заигрывает со мной.
Бросает на машинку два пушистых полотенца и выходит.
— Не закрывайся только, — долетает из коридора, — а то мало ли что. Не хотелось бы дверь ломать, мне она очень нравится.
— Не буду, — обещаю с усмешкой.
Раздевшись, ложусь в ванну. Горячая вода и расслабляет, и бодрит. С ужасом разглядываю исколотые руки. Они в синяках, на запястьях отёки, следы от неудачных попыток поставить катетеры. Или я где-то дёргалась и мне лекарство «дуло», образовав страшные в своей красоте мраморные синюшные разводы.