В погоне за камнем (СИ)

Так они двигались несколько дней. Мэддокс нервничал, они запаздывали к Махди. За день им удавалось пройти едва ли пятнадцать километров по горам. Сказывались усталость, чувство постоянной опасности, а ещё ранения, что нанесли личному составу духи в той краткой, но яростной перестрелке.
Сегодня же, после непродолжительного отдыха в несколько часов, Мэддокс погнал всех в путь на ночь глядя. Но прошли и того меньше. Даже по дну ущелья идти было почти невозможно. Слишком велик риск переломать ноги.
  
Злой, как голодный медведь-шатун, Мэддокс всё-таки отдал приказ остановиться на ночлег.
Лейтенант Гаррет быстро нашёл укрытие — расщелину под скальным козырьком. Место тесное, каменистое, ветер задувает в щели, но сверху не видно, и это сейчас главное.
Вертолёты, казалось, без устали кружили над горами и унимались только ночью. Они появлялись с рассветом, уходили к обеду, возвращались под вечер. Иногда проходили совсем рядом — тогда все замирали, вжимались в камни, старались даже не дышать. Мэддокс матерился сквозь зубы, считал минуты, но ничего не мог поделать.
Из двадцати двух человек, что ушли от дороги, осталось двенадцать. Трое пакистанцев полегли в перестрелке с повстанцами предателя Абдул-Вахида.
Ещё двое пакистанцев были ранены, один тяжело. Пуля задела лопатку, застряла где-то внутри. Он лежал в углу расщелины, укрытый старым одеялом, и тихо скулил сквозь зубы. Люди Мэддокса косились на него с плохо скрываемым раздражением — раненый тормозил движение, привлекал внимание.
Стоун сидел у самого выхода, прислонившись спиной к холодному камню. Руки за спиной стянуты пластиковым хомутом — туго, до онемения в пальцах. Лодыжки стянуты таким же. Металлическая цепочка наручников больше не звенела — Мэддокс сменил тактику после того, как Стоун едва не освободился во время перестрелки. Теперь только пластик, только туго, только боль, если дёрнешься.
Холод пробирался под куртку, холодил спину, забирался в рукава. Стоун ёжился, но старался не подавать виду. Зябко поводил затёкшими плечами. Сжимал и разжимал пальцы, которые уже почти ничего не чувствовали.
Мэддокс сидел у костерка, разведённого в глубине расщелины. Огонь жгли маленький, экономя топливо, — только чтоб вскипятить воду и хоть немного согреться. Майор смотрел на угли, и лицо его в красноватых отблесках казалось вырезанным из камня. Рана, тянувшаяся через всю его щеку, подзатянулась, превратившись в уродливый, наспех заштопанный струп. Заплывший глаз прошёл. На лице Мэддокса теперь красовался шикарный, уже начавший желтеть синяк.
Гаррет сидел рядом с Мэддоксом, крутил в руках флягу, поглядывал то на командира, то на пленного Стоуна. Остальные американцы жались к стенам, кто-то дремал, кто-то молча жевал сухой паёк. Пакистанцы сбились в кучу у противоположного входа, переговаривались вполголоса.
Раненый застонал громче обычного. Мэддокс дёрнулся, резко повернул голову.
— Заткните его, — бросил он в сторону пакистанцев. Те засуетились, один наклонился к раненому, что-то зашипел по-урду. Стоны стихли, сменились тяжёлым, сдавленным дыханием.
Мэддокс снова уставился в огонь. Молчал долго, минуты три. Потом поднялся, подошёл к Стоуну.
Остановился в полуметре, глядя сверху вниз. Стоун поднял голову, встретил его взгляд. На лице его сама собой появилась кривая усмешка.
— Чего уставился? — спросил он сипло. Горло пересохло, язык еле ворочался. — Сплясать мне хочешь? Или песню спеть? Ну давай. Мне нравится… Нью-Йорк-Нью-Йорк…
Мэддокс молчал. Смотрел. Потом присел на корточки напротив, так, чтобы их глаза были на одном уровне.
— Стоун, — сказал он негромко. Голос его был вкрадчивый, почти ласковый. — Мне тут птичка напела… будто местные на нас напали не просто так. Будто кто-то их подговорил.
Стоун усмехнулся шире. Треснувшая губа саднила, во рту чувствовался привкус крови.
— А мне твоя жена напела, — он ехидно прищурился, — что у тебя маленький член.
Мэддокс не шелохнулся. Только желваки на скулах заиграли.
— Заткни хайло, Стоун, — сказал он всё так же тихо. — Не то отрежу тебе язык. Там, куда я тебя веду, он тебе не понадобится.
— Боюсь-боюсь, — проворчал Стоун. — Ты главное пальцы мне не ломай, чтобы я мог черкануть телеграмму твоей благоверной, когда дойдём.
— Я видел, что ты разговаривал с их главарём, Стоун, — резко сказал Мэддокс.
— Я с ними разговаривал? — Стоун изобразил искреннее удивление. — Мэддокс, ты бредишь. Что я им мог сказать? — Он на секунду задумался, потом выдал с дурашливым пафосом: — «Аллах акбар, братья, порежьте этого придурка со шрамом»? Ну да, ну да… Они так и кинулись.
Гаррет, сидевший у костра, напрягся. Он слышал каждое слово, и лицо его делалось всё более встревоженным.
Мэддокс не повёлся. Только пальцы, лежащие на колене, чуть заметно сжались.
— Ты меня за дурака держишь? — спросил он. Голос его стал жёстче, в нём прорезались металлические нотки. — Эти дикари сидели тихо, пока тут не появился ты. А напали как раз после того, как их вожак что-то у тебя спрашивал. Или ты позабыл?
Стоун вздохнул. Устало, театрально.
— Может, у тебя в отряде свои кроты есть? — Он скосил глаза на Гаррета. — Вон, лейтенант Гаррет, например, больно умный. Всё записывает, наверное, в блокнотик. Докладную начальству строчит. А ты и уши развесил.
Гаррет дёрнулся, вскочил было, но Мэддокс жестом остановил его. Не оборачиваясь, бросил:
— Сидеть.
Гаррет сел. Лицо его пошло красными пятнами.
Мэддокс снова уставился на Стоуна. В глазах его появилось что-то тёмное, тяжёлое.
— Или может быть, — Стоун не отвёл взгляда, — им осточертело, что майор-расист обращается с ними, как с животными, а? А с их точки зрения, ты, Мэддокс, и есть животное. Большое, тупое и белое. Как баран.
— Ты думаешь, ты самый умный, да? — процедил Мэддокс сквозь зубы. — Думаешь, я не рискну тебя тут прикопать и сказать начальству, что ты не пережил переход?
Стоун смотрел ему в глаза. Усмешка не сходила с его лица, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. Он знал этот взгляд. Так смотрят люди, которые уже перешагнули черту и ищут, кого бы перешагнуть следующим.
— Ты упиваешься своей безнаказанностью, да, Мэддокс? — посерьёзнел Стоун. — Считаешь, что тут, в этом хрен-знает-где-стане, тебе всё можно? Так знаешь что? Я думал ровно точно так же, когда прибыл сюда. А потом оказался вот здесь, прямо перед тобой.
Мэддокс молчал. Только оскалился, словно зверь. Сжал кулаки так, что хрустнуло.
— Ты уверен, — продолжал Стоун, — что завтра не будешь так же, как я сейчас, сидеть в кандалах, а идиот-офицер станет втирать тебе какой-то бред, потому что у него задница полыхает огнём от того обстоятельства, что советы наступают ему на пятки, а?
Мэддокс взорвался.
Он вскочил, сделал знак своим. Двое американцев, сидевших у стены, поднялись, подошли. Схватили Стоуна под мышки, рванули вверх, оттащили от камня, заставили подняться и выпрямиться. Пластик на запястьях впился в кожу до крови, но Стоун даже не охнул.
Гаррет вскочил, шагнул к Мэддоксу:
— Сэр! Не надо! Он специально вас провоцирует! Если вы его убьёте, мы останемся ни с чем!
Мэддокс отмахнулся, будто от назойливой мухи:
— Заткнись.
Он подошёл вплотную к Стоуну, навис над ним. Стоун отвёл лицо, поморщился. Усмешка всё ещё держалась на губах, хотя внутри всё кричало от боли в вывернутых руках.
— Ты б хоть зубы почистил, майор, — просипел Стоун с трудом, — а то несёт, как из выгребной ямы.
Мэддокс ударил.
Кулак гулко врезался Стоуну под рёбра. Стоун согнулся. Голова его упала на грудь. Ноги подкосились. Но его держали, не дали упасть.
  
— Это за О’Коннела, — выдохнул Мэддокс.
Второй удар пришёлся в челюсть. Хрустнуло. Стоун сплюнул кровь и куски раскрошившегося зуба. Усмешка сползла с лопнувших губ, но глаза остались холодными, насмешливыми.
— Слабо, Мэддокс, — просипел он. Говорить было трудно, прикушенный язык опух. — Совсем слабо. Даже твоя ма… мамаша била меня сильнее… когда узнала, что я изменяю ей с твоей женой…