В погоне за камнем (СИ)

— Горохов, ночник приготовил? — спросил я.
Горохов кивнул. Показал мне громоздкий ночной прицел 1ПН58. Крупный, своей формой отдаленно напоминающий причудливый футуристичный пистолет, он использовался нами редко. Пусть темноту он просматривал неплохо, например в лунную ночь можно было рассмотреть цель на расстоянии метров триста, но габариты брали своё. И без того тяжелый прибор, прикрепленный на АК, делал автомат практически неподъемной бандурой, мало полезной в активном стрелковом бою. Даже ночном. Однако как отдельный прибор ночного видения использовать его было можно. Вот и решили, что используем.
  
— И что… Теперь?.. — тихо проговорил Клещ.
— А теперь будем ждать, — ответил я.
И мы ждали. Прошло минут десять. Потом еще пять.
— Ты, мож, сегодня на солнце перегрелся? — спросил наконец Горохов, которому явно начал докучать холод, исходивший от успевшей остыть земли, — или, мож, ночью голову переморозил? Вот и чудится тебе всякое.
— Да ты че, Дим? — обиделся Клещ, затаившийся по левое плечо от Горохова, — я тебе зуб даю, что слыхал! Свистел кто-то! Человек-то был!
Он задумался. Помолчал немного в ночной тишине. Потом добавил:
— Мож, ушел?
— Мозги у тебя ушли, — проворчал Горохов, да так строго, что Клещ втянул голову в плечи. Потом Горохов придвинулся немного ближе ко мне. Шепнул: — Мож, пошли? А, прапор? Хватит тут жопы морозить. Все…
— Тихо, — перебил его я.
Горохов осекся. Затих. Но затих не только он, мы с Клещом тоже. Все потому, что где-то в бурьяне раздался низковатый, размеренный троекратный свист.
  
Глава 22
 
— Слышали⁈ — зашипел Клещ, перейдя на сдавленный шёпот. — Слышали⁈ Вот он, снова! Я же говорил!
Горохов тяжело вздохнул. На него я не смотрел, но мне показалось, будто я буквально кожей почувствовал, как старший сержант закатил глаза.
— И ты ради этого всех перебудил, Клещ? — проговорил он вполголоса, но с явной насмешкой и раздражением. — Ради этого мы сейчас жопы на холодной земле морозим?
— В каком смысле? — Клещ непонимающе уставился на него, хотя в темноте вряд ли мог разглядеть лицо. — Ты слышал же! Там, в зарослях, свистит кто-то! Вон, своими ушами слыхал!
Свист вдруг раздался вновь, и Клещ добавил:
— Ну вот же, опять!
— Ага… — Горохов сплюнул. — Тоже мне… Условные знаки… Это зверьё какое-то. Шакалы, птицы… Мало ли кто в ночи орёт. А ты панику развёл.
— Да я… Я не знаю… Ну кто так свистеть умеет? — принялся оправдываться Клещ. — Мне… Мне просто подозрительно стало… Ну вот я…
— Дури у тебя… полная башка… — прошипел Горохов раздражённо.
— Ну я ж хотел как лучше… А мало ли? А вдруг это были бы…
Тут Горохов, не сдерживаясь, замахнулся и дал Клещу лёгкого подзатыльника. Тот ойкнул, вздрогнул, дёрнулся.
— Да ты че, Дим⁈ — возмутился он, потирая затылок. — За что⁈
Я всё это время молчал. Смотрел в темноту, пытаясь различить источник звука. Услышав шлепок, резко обернулся.
— Горохов.
Голос мой прозвучал тихо, но в нём было достаточно стали, чтобы Горохов замер.
— Ещё раз такое увижу, Дима, будешь у меня месяц на кухне жратву раздавать. Понял?
Наступила тишина. Горохов молчал. Я чувствовал, как он напрягся, как в нём борется желание огрызнуться и понимание, что я не шучу. Секунды тянулись медленно, как патока.
— Понял, я спрашиваю? — повторил я, чуть повышая тон. Ровно настолько, чтобы стало ясно — шутки кончились. — Вопросы есть?
Горохов дёрнул головой. Он хотел возразить. Хотел сказать что-то резкое, злое. Но сдержался. Внутренняя борьба читалась в его молчании, в том, как раздражённо он засопел, не сводя с меня глаз.
Наконец он выдавил сквозь зубы:
— Понял. Вопросов нет.
Я не ответил. Отвернулся, снова уставился в темноту.
Разглядеть что-то в прицел в этих кустах было тяжело. Неудобства добавлял и очень малый угол обзора ночника. Сквозь него я видел лишь зеленоватое марево, в котором с трудом угадывались кусты, камни, корявые стволы. Я медленно водил прибором из стороны в сторону, стараясь не пропустить ни одной детали.
И вдруг кое-что увидел.
Метрах в сорока, на сухом стволе дерева, сидела птица. Крупная, расцветкой и текстурой оперения почти неотличимой от коры. Только два огромных, выпученных глаза поблескивали в окуляре, отражая слабый свет звёзд. Птица сидела неподвижно, а потом вдруг она раскрыла широкий, нелепый, какой-то лопатообразный клюв.
Раздался тот самый свист. Ритмичный, низковатый, троекратный.
Я опустил прицел. Хмыкнул.
— Клещ.
Он подполз ближе.
— На-ка, глянь.
Я протянул ему прибор. Клещ неуклюже приладил его к глазам, долго водил прибором, решительно ничего не понимая.
— На десять часов, на палке сидит. Видишь?
Он замер. Я видел, как напряглась его спина, как он вцепился в прицел обеими руками. Когда свист раздался снова, плечи его вдруг обмякли, поникли. Он опустил прибор, и даже в темноте стало видно, как вытянулось его лицо.
— Твою мать… — выдохнул он сипло. — Правда птица, что ли?
— Козодой, — сказал я. — Ночная. Давно уже такой не встречал.
Клещ посмотрел на меня круглыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Потом снова глянул сквозь прибор, потом опять на меня.
— А я… я думал…
— Ты был бдителен. Это главное.
— Ну… Ничего ж там не было… — удивился Клещ. — Никаких душманов…
— А лучше, чтобы были? — хмыкнул я.
— Ну… Нет…
— Ну вот. — Негромким, спокойным тоном проговорил я. — В нашем деле лучше перебдеть, чем недобдеть. Сегодня ты хорошо постоял на часах. Молодец.
Он сначала не поверил. Уставился на меня с недоумением, будто я говорил на незнакомом языке. Потом на лице его медленно, неловко проступила глуповатая, но довольная улыбка. Он расслабился, выдохнул, и я увидел, как ушло из него всё напряжение последнего часа.
Клещ с улыбкой глянул на Горохова. Старший сержант закатил глаза, и мне показалось, что он борется с новым, очень сильным желанием опять дать Клещу увесистый подзатыльник.
Но Горохов сдержался.
— Спасибо, товарищ прапорщик… — проговорил Клещ сконфуженно.
— Сворачиваемся, — сказал я. — Возвращаемся в лагерь.
Я поднялся. Клещ вскочил первым, обернулся на мгновение и пошёл к лагерю. Я понимал — с души у него свалился камень. Горохов поднялся следом, но я жестом остановил его.
— Подожди, Дима.
Он замер. Глянул на меня с привычной настороженностью.
Я проводил Клеща взглядом. Он был уже на полпути к лагерю. Я повернулся к Горохову. Заговорил негромко, но весомо.
— Командиру надо уметь не только кнут использовать. Кнутом солдатской преданности не добиться. Ты можешь быть сколько угодно прав, но если будешь только унижать — они будут тебя бояться, а не уважать. И в самом тяжелом бою за тобой не пойдут. Понял?
Горохов молчал долго. Сопел, переваривал. Потом буркнул что-то неразборчивое, но в этом «что-то» не было прежней злобы. Только усталость и, кажется, задумчивость.
— Ладно. Пошли, сержантик, — сказал я. — Холодно тут стоять. Может, ещё поспим часик.
Мы пошли к лагерю. Впереди уже маячил силуэт добравшегося до БТР раньше нас Клеща, который, кажется, о чём-то оживлённо рассказывал проснувшимся бойцам. Я слышал обрывки фраз: «…птица, козодой, товарищ прапорщик сказал…», «…а я думал, душманы…».
Горохов шагал рядом, молчал. Но я чувствовал — он задумался. И это было хорошо.
* * *
Где-то в горах. Примерно в это же время
Отряд Мэддокса выбрался из пещеры, где случилась перестрелка на рассвете позапрошлого дня.
Шли весь день. Шли тяжело, часто останавливались. Прятались, когда где-то вдали появлялся гул советского вертолёта.
  
Один раз винтокрылая машина прошла прямо над ними. Мэддокс успел спрятать группу буквально в последнее мгновение. Потом видели ещё один вертолёт. Но тот шёл достаточно далеко. Где-то над вершинами гор.