В погоне за камнем (СИ)

— И что? — заинтересовался Горохов.
— А то, что с М-16 стрелять было неудобно, — я пожал плечами, — поначалу. Слишком низкие прицельные приспособления были в первых образцах. Солдатам приходилось сильно горбиться. Потом их подняли. Видишь? Ручка вот эта, на которой прицел? И мушка высокая.
Горохов покивал — вижу, мол.
— Так вот, — продолжал я, — в автомате Калашникова проблему с низкими прицельными приспособлениями попытались решить изгибом приклада. Решили: высокие прицельные приспособления в настоящей войне — штука непрактичная. Дорого, громоздко, за одежду цепляется. А главное — ненадежно. Легко повредить. Но знаешь что?
  
Горохов вопросительно кивнул.
— Одного опущенного приклада мало, — сказал я.
Потом вскинул автомат, прицелился в темноту.
— Видишь, как приходится держать? — сдавленно проговорил я. — Корпус согнут, положение неестественное. Локоть оттопыривается. В укрытии он становится легкой целью, когда твой силуэт в укрытии. Даже не поймешь, что торчит, пока тебе его не прострелят.
«В большой, полномасштабной войне типа ВОВ, — подумал я, — для которой Калашников и делал свой автомат, это не имеет большого значения. Там траншеи, большая солдатская масса. А городских боев — минимум. Но потом, в будущем, в Афганистане с его мелкими кишлаками, в Грозном с его городской застройкой, всё будет иначе».
— А теперь смотри, — я отложил АК и взял М-16, вскинул. — Как я держу их винтовку. Видишь? Горбиться мне не нужно. Прицел высоко. Локоть тоже не приходится оттопыривать. Он не мешает. Винтовка становится более контролируемой при стрельбе. Обращаться с ней удобней.
Остальные гороховцы, тоже услышав мою «лекцию», заинтересовались. Подсели поближе. Уставились на меня как дети, которым рассказывают захватывающую сказку.
— Что толку, — хмыкнул вдруг Штык, — что она контролируемая? Всё равно говно. После первого же наряда афганской пылью забьется — не вычистить. Только как дубиной можно будет от духов отбиваться.
Бойцы дружно грянули смехом. Даже Горохов улыбнулся.
— Верно, — кивнул я, когда они чуть-чуть подзатихли. — М-16 — штука нежная. Ее недостатки исправить можно только одним способом: выкинуть и изобрести новый автомат.
Гороховцы вновь, все как один, рассмеялись.
— А вот с АК дело другое, — сказал я, положив винтовку на броню и взяв свой АК. — Его недостатки можно поправить техникой обращения. Смотрите.
Я снова вскинул АК. Быстро, четко — и секунды не прошло. Бойцы от такого моего резкого движения аж затаили дыхание.
— Смотрите, как я держу автомат, — продолжал я. — Поднимаю его выше. Приклад упираю не в плечо, а вот сюда, ближе к груди. Не бойтесь, сиськи не отобьет.
Гороховцы снова рассмеялись. Пихта подвинулся немного ближе.
— Так я и локоть задействую, — продолжал я. — Теперь он чисто физически не оттопырится. Плюс прицел сразу на уровне глаз. Горбиться не нужно. Положение тела остается естественным. И это значит — мне проще привести оружие в боевое положение. Проще и быстрее целиться. И проще управлять автоматом. Так что…
Я опустил АК. Поставил его прикладом на броню, как посох.
— Так что тут нет никакого секрета. Только техника.
Солдаты забубнили:
— Во как…
— Круто!
— Ни разу не видал, чтоб так у нас стреляли!
— Ну лады, — я оперся спиной о башенку. — Хватит сказок. В оба глядите. Скоро доберемся до точки. И надо, чтоб без приключений.
Некоторое время мы ехали молча. Потом вдруг меня окликнул Горохов:
— Товарищ прапорщик…
Обращение прозвучало в его устах как-то инородно. Не характерно для Горохова. Даже голос его, казалось, помягчал.
— Ммм?
— А меня такому не научишь?
— Какому?
— Ну… Так… С автоматом…
Я хмыкнул. Скрестил руки на груди.
— А чего? Хочешь научиться?
Горохов нахмурился.
— Ну… я видал, как ты в бою стреляешь. Эффективно выходит.
— Так да или нет?
— Да… Хочу… — неожиданно нерешительно ответил старший сержант.
— Ну знаешь, — я сделал вид, что задумался, — дел у меня до горла на заставе. Нет времени на стрельбы.
— Чего тебе, жалко, что ли? — Горохов насупился. И, кажется, даже обиделся. — Одно-два занятия с отделением, а там уж сами подхватим.
— Переучиваться всегда тяжелее, чем заново учиться, — пожал я плечами. — Двух занятий будет мало.
— Нормально, — Горохов выпятил грудь. — Больше не надо!
Я снова сделал вид, что задумался. Попался Горохов на мою удочку. Глядишь, если всё сделаю правильно, спущу его с небес на землю. Поправлю на заставе дисциплину, а главное… Докопаюсь до сути с Пожидаевым.
— Ну хорошо, — кивнул я. — Покажу, как это делается. Руки вам поставлю. Но тренироваться, холостить, сами будете. У меня нет времени с вами нянькаться.
Горохов вдруг улыбнулся, но почти сразу отвернулся, сделав вид, что заметил что-то в темноте.
— Чего там? — спросил я.
— Да… — повременив, ответил Горохов. — Может, шакал. Может, показалось.
Я ничего ему не сказал. Просто снова устроился поудобнее у башенки. Скрестил руки на груди, чтоб лучше согреться.
— Спасибо, — сказал он вдруг.
Коротко. Хрипло. И в этом слове было столько всего, что подобного от Горохова даже сложно было ожидать.
Он снова уставился в темноту. А я не смотрел на него. Смотрел на небо и думал. Думал обо всём том, что мне предстоит сделать.
Внезапно БТР дёрнулся так, что нас всех кинуло вперёд. Горохов едва успел упереться ногой в лесенку, матюгаясь сквозь зубы. Кто-то из бойцов сзади выругался матом — длинно, сочно, с чувством.
Бронемашина замерла на месте.
Из люка десантного отделения высунулся Зайцев. Лицо у него было белое — даже в темноте видно. Глаза округлились, дышал он часто.
— Бойцы! — крикнул он. — Быстро вниз! С пленным, тем седым, беда! Помощь нужна, срочно!
  
Глава 20
 
Зайцев почти сразу спустился внутрь. Я пролез к люку, стал влезать под броню вслед за ним. Успел услышать, как кто-то из бойцов поспрыгивал на землю.
В десантном отделении царил хаос. Тусклый желтоватый свет ламп вырывал из темноты искажённые лица, тени метались по стенам. Раненый душман с животом лежал в углу без движения — то ли вырубился, то ли уже всё. Молодой, тот, что трясся у БТРа, забился в противоположный угол. Прилип к сидушке, закрыв голову руками, и раскачивался, тоненько подвывая.
А в центре, на полу, бился Седой.
Тело его выгнуло дугой, как лук. Он опирался на затылок и пятки, а грудь и живот выпирали вверх неестественно, будто изнутри его разрывала неведомая сила. Руки и ноги ходили ходуном в диком, неритмичном танце. На бороде его я заметил пену.
Так вот почему он так странно вел себя на допросе. Вот почему так странно смотрел. Именно поэтому веки его подрагивали, а мелкие мышцы лица едва заметно спазмировали. Это был сигнал. Сигнал к тому, что скоро начнется приступ. Душман оказался эпилептиком.
Над ним, между тем, суетились Мельник и Казак. Казак, белый как мел, хватал седого за лицо и пытался засунуть ему в рот свой ремень. Он тыкал им в стиснутые зубы и орал: «Держите! Язык проглотит сейчас!» Мельник, здоровый мужик, навалился на грудь душмана всем телом, пытаясь прижать его к полу.
Дурак. Он же раздавит ему грудную клетку. В тесном и душном пространстве десантного отсека еще неизвестно было, кто мог покалечиться сильнее: пленный душман или пытавшиеся унять его бойцы.
Я рванул вперёд, вцепился Мельнику в воротник и с силой отшвырнул его в сторону, на сиденья. Он ударился спиной о борт, охнул, но я уже не смотрел на него.
— Всем — отставить! — Голос мой прозвучал в этой тесноте резко, как выстрел.
  
Казак замер с ремнём в руке.
— Казак, убери эту херовену у него из пасти, быстро! — рявкнул я, приседая на корточки рядом с бьющимся телом. — Не ломай ему челюсть!
Он отдёрнул руку, будто обжёгся.
— Мельник, не дави на грудь! — я даже не обернулся к нему. — За руки его хватай, за руки. Вот так. Но не дави, мать твою!