В погоне за камнем (СИ)

Зайцев замер. Переглянулся со мной. Потом шагнул к седому.
— Вопросы буду тут задавать я, — сказал он жёстко. — Понял?
Седой перевёл на него взгляд. Взгляд был пустой. Слишком пустой. Я бы даже сказал, какой-то болезненный.
— Я спросил, — сказал седой. — Ты не ответил. Значит, я не отвечу.
Зайцев открыл рот, чтобы рявкнуть, но я шагнул вперёд. Остановил его легким касанием за плечо.
  
— Вадим, погодь.
Он посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но я уже приблизился к седому.
Теперь мы смотрели друг на друга. Глаза в глаза.
Он смотрел на меня. Я — на него. Вблизи было видно, как дёргается мелкая жилка у него на виске. Как подрагивают веки. Как зрачки то расширяются, то сужаются, хотя свет от фары падал ровно, без изменений.
Странно.
— Я отвечу, — сказал я. — Ты нам нужен живым, потому что ты можешь знать то, чего не знаем мы. А мы хотим знать.
Он молчал. Смотрел. Жилка на виске задёргалась чаще.
— Это честно? — спросил я.
Седой сглотнул. Отвел взгляд и как-то странно проморгался. Словно бы очнулся ото сна или увидел что-то такое, во что не мог поверить.
Он молчал.
Из БТР выбрался радист. Позвал замбоя. Зайцев отошёл к БТРу, забрался внутрь. Горохов остался стоять у брони, не шевелился. Смотрел.
Седой вдруг повёл головой. Чуть-чуть. Будто прислушивался к чему-то внутри себя.
— Спрашивай, шурави, — сказал он наконец.
Я не стал тянуть.
— Вы были с американцами?
Он вздрогнул. Едва заметно, но я это уловил. Веки его дёрнулись сильнее.
— Отвечай, — сказал я. — Честно. И тогда получишь воду, еду. Твоим раненым — медикаменты. Видишь? — я кивнул на того, с животом. Его, поднырнув под руки, тащили бойцы. — Он без помощи умрёт. Ты это знаешь.
Седой скосил глаза на молодого. Тот сидел рядом, трясся и смотрел на меня с ужасом.
— Знаешь про них? — спросил вдруг седой.
— Я был там, когда вы напали на нас под кишлаком Чахи-Аб…
— Да, — сказал седой, немного повременив. — Мы были с ними.
Он говорил и смотрел куда-то в сторону. В темноту. Слова произносил медленно, с паузами, будто он собирал их по кускам.
— Тот, кого они вели… американец, который говорил по-нашему… он сказал нам напасть на них. Сказал, что они слабые. Что мы легко их убьем.
Он замолчал. На несколько секунд. Потом продолжил:
— Мы напали. Они убили Абдулу и Рахима. Мы ушли. Они были сильные. Американец врал.
— Оружие их? — спросил я.
— Да. Забирали у убитых.
Я кивнул. Это объясняло стволы.
— Зачем вы на них напали? — спросил я.
— Американец… — он сглотнул. — Говорил, его ведут продавать. Как это… Ведут рабы.
— Продавать в рабство? — спросил я, не выдав удивления.
Либо этот душман что-то не так понял, либо мы знаем слишком мало, чтобы самим понять, в чём тут дело.
— Да, — покивал седой. — К Махди. У него много рабов. Пуштун, узбек, хазар. Кто ему много денег должен — тот раб. А еще…
Седой чуть-чуть повременил, как бы решая, стоит ли ему говорить еще. Потом всё же добавил:
— Шурави, кто был в плену.
Я нахмурился. Переглянулся с Гороховым.
— Мы хотели брать шпиона. Самим продавать его Махди, — добавил седой.
— Американцы всегда продают этому Махди рабов?
— Нет, — покачал седой головой. — Только один раз. Два шурави. Русский… как это слово? Русский десант.
Я почувствовал, как пересохло во рту. Как буквально дрожит всё мое нутро. Однако виду не подал и быстро, очень быстро взял себя в руки.
— Куда они пошли? — спросил я холодно. — Американцы и шпион.
Седой посмотрел на меня. Взгляд его на миг стал осмысленным. Жёстким.
— На юг. К перевалу. Там их ждут.
Горохов за моей спиной шевельнулся. Я слышал, как он переступил с ноги на ногу, как хрустнул гравий под его подошвой.
— Сколько их? — спросил я.
Седой молчал. Смотрел сквозь меня. Жилка на виске заплясала еще быстрее. Веки задрожали сильнее. Губы его вдруг искривились, будто от боли.
— Эй, — сказал я. — Ты меня слышишь?
Он мотнул головой. Резко, дёргано. И замер. Потом снова уставился в пустоту.
Из БТРа вылез Зайцев. Подошёл, встал рядом.
— Ну что? — спросил он тихо.
Я обернулся к нему.
— По пути назад доложу, товарищ лейтенант. Хватит на сегодня, — сказал я. — Всё остальное — на заставе. Там и бумага, и переводчик, и время.
БТР, словно огромный жук, полз по дороге. Ночь уже обложила степь со всех сторон, только фары выхватывали из темноты рыжую землю да редкие кусты, что мелькали по обочинам, как перепуганные звери.
Холодно было. Сидишь на броне — ветер пробирает до костей, хоть китель на вату подкладывай. Звёзды висели низкие, крупные, какие-то ненастоящие. Здесь они всегда так — близко, будто рукой подать, а попробуй достань.
Я сидел, прислонившись спиной к башенке, и смотрел на эти звёзды. Внизу, в десантном отделении, возились с пленными.
Рядом со мной, на самом краю брони, устроился Горохов. Сидел молча, смотрел в темноту. Автомат положил на колени, пальцы поглаживают цевьё — нервно так, мелко. Я видел это даже в темноте.
Остальные его — Штык, Кочубей, Пихта, Клещ — расположились кто где. Кто дремал, привалившись к башенке, кто курил, прикрывая огонёк ладонью. Устали все. После боя, после марша, после всего, что сегодня было, организм требовал покоя.
Но покоя не было.
Я думал о том, что сказал Седой. Про американцев. Про Стоуна. Про то, что ушли на юг, к перевалу. Там, где, может быть, держат Сашку.
Я смотрел на звёзды и думал, сколько же времени у меня есть. Сколько дней, пока след не остыл окончательно.
— Селихов, — вдруг сказал Горохов.
Я обернулся. Он не смотрел на меня — всё так же в темноту, в степь.
— Ммм?
— Ты странно стреляешь, — сказал он вдруг.
— Это как? — спросил я, ухмыльнувшись.
— Странно держишь автомат, — ответил он. — Странно упираешь в плечо. Странно целишься. Но выходит у тебя быстро. Я видал, как ты вскидываешь.
Он замолчал.
— Где такому учат? Ни разу не видел, — решился добавить он.
— Может, расскажу как-нибудь, — сказал я, — но не сегодня. В другой раз.
Он повернулся. В темноте лица не разобрать, только глаза блестели — холодно, пристально.
— И что? — спросил он несколько смущенно. — Так лучше?
— Лучше.
— Почему?
Я усмехнулся. Потом постучал костяшками по броне:
— Эй, внизу!
В люке десантного отделения что-то зашевелилось, потом высунулся Казак.
— Чего такое, товарищ прапорщик?
— Кинь-ка мне ту игрушку. М-16, что мы у духов отобрали.
Казак забавно и совершенно непонимающе моргнул. Исчез в люке. Однако спустя несколько секунд вылез обратно. Он протянул мне трофейный автомат. Я взял, повертел в руках.
Положил у своих ног. Рядом пристроил свой АК-74.
— Смотри, — сказал я. — Чем отличаются?
Горохов перевёл взгляд с одного автомата на другой. Пожал плечами:
— Калибр другой. Наш тяжелее. Ихний менее надежен, но бьет кучнее. Да всё, короче.
— Верно, — я покивал. — Всем. Но мы-то, люди, друг от друга не отличаемся. У всех две ноги, две руки. Голова. Центр тяжести один и тот же. А потому для тебя, как для бойца, самое главное — как оружие приспособлено к человеческим рукам.
Горохов нахмурился. Собрал лоб в складки.
— Ну-ка глянь еще разок. Чем отличается? — спросил я. — Смотри не как «знаток оружия», а как солдат. Что видишь?
Тот не ответил. Только покачал головой, окончательно сдавшись.
— У М-16, — вздохнул я и взял штурмовую винтовку, — от пятки приклада до кончика ствола можно воображаемую ровную линию провести. Всё на одном уровне. Конструктивная особенность. В прикладе расположена возвратная пружина. Потому он прямой. А у АК…
  
Я отложил винтовку и взял автомат.
— Видишь? Весь механизм под ствольной коробкой. Потому приклад решили немного опустить относительно нее. Тут не проведешь прямой линии.