В погоне за камнем (СИ)

Я проверил магазин. Внутри было четыре патрона. Вытряхнул их в ладонь, положил в карман.
Нажал на спуск. Раздался сухой щелчок.
Потом я нажал на спуск ещё раз, просто чтобы они слышали и осознали до конца — винтовка не заряжена.
Мальчишки смотрели.
Я взялся за ручку затвора. Плавно оттянул. Затвор выскользнул легко, без сопротивления. Винтовка в моих руках стала бесполезной железкой. Просто палка, из которой больше не постреляешь по шурави. Я бросил её на землю.
  
Я покрутил затвор в руках, показывая им.
— Видите? — сказал я. — Без этого не стреляет.
Они не понимали слов. Просто смотрели. Младший даже слегка раскрыл рот.
Я взялся за боевую личину. Выкрутил — она поддалась с лёгким хрустом. Отсоединил ударник с пружиной. Всё это положил в другой карман.
Достал нож. Через отверстие в личине выбил пружину выбрасывателя. Та звонко цокнула о какой-то камень.
Теперь даже если они каким-то чудом соберут всё обратно — после первого выстрела затвор заклинит намертво. Патрон не выбросит.
Я убрал нож. Посмотрел на мальчишек.
Они смотрели на меня со смесью ужаса, непонимания и изумления. Они ждали смерти — я это видел по их глазам. Определил по тому, как младший зажмурился, когда я достал нож, по тому, как старший сжался, готовясь ожидать того, что я приближусь и зарежу их.
А я просто стоял и смотрел на них в ответ.
Младший вдруг заплакал. Негромко, взахлёб, уткнувшись лицом в колени. Плечи его подрагивали при каждом всхлипе. Старший сглотнул — просто сглотнул.
Я обернулся.
Горохов стоял у окна, опустив автомат. Лицо его было каменным, но глаза… В глазах было что-то странное. Замешательство. Почти такое же, какое отражалось на лицах этих афганских детей. Он смотрел на мальчишек, потом на разобранную винтовку и детали затвора, валявшиеся у моих ног. Потом на меня, и, кажется, не понимал, что происходит.
— Горохов, — сказал я. — Что с ними делать будем?
К моему удивлению, от звука моего голоса он вздрогнул. Посмотрел на меня так, будто я ударил его.
— Ммм? — промычал он ворчливо и одновременно удивлённо.
— Что с пацанами делать будем, говорю?
— Вы командир, — помедлив, ответил он мрачно, — вы и решайте.
— А что бы сделал ты? — сказал я, не сводя с него взгляда.
— А я здесь при чём? — приподнял он свой крупный подбородок.
— Я хочу знать, — сказал я. — Что бы ты сделал, окажись сейчас на моем месте. Это приказ. Докладывай.
Он молчал. Смотрел на меня с подозрением, пытаясь понять, что я затеваю. Я выдержал его взгляд.
Зато он моего — нет. Горохов вдруг отвёл глаза. Посмотрел на детей, на разбросанные детали винтовки. Челюсть его напряглась. Руки, сжимавшие автомат, напротив, чуть заметно расслабились.
— Дурачки они малолетние, — проворчал он наконец. — Сироты, скорее всего. Наслушались от старших баек про шурави. Или подговорил кто. Вот и пошли русских стрелять.
Горохов замолчал. Переглянулся с застывшим у пролома в задней стене Пихтой. Потом добавил:
— Не соображают, что делают. Сопляки, что с них взять?
Он снова посмотрел на детей, потом на меня.
— Пускай выметаются, — наконец проговорил Горохов. — Пока мы не передумали.
— А завтра им другую винтовку дадут, — сказал я. — И они снова по нам стрелять будут. Или заставят мины на тропах разбрасывать. Ты этого хочешь?
Горохов нахмурился сильнее. В глазах его мелькнуло тяжёлое, усталое раздражение.
— Я солдат, — сказал он глухо. — А не убийца. Детей стрелять — на это ума много не надо.
Он замолчал, заглянул мне в глаза. Отрезал:
— Если хочешь — сам стреляй.
Я смотрел на него. Он — на меня.
Потом я хмыкнул. Отвернулся.
Полез в карман. Там у меня лежали галеты и кусок сахара — Зайцев сунул перед выездом, сказал: «В дороге пригодится».
Я достал всё это, положил на землю, метрах в двух от детей.
Мальчишки сидели без движения. Лишь наблюдали. Старший смотрел то на еду, то на меня. Потом снова на еду, и в глазах его было такое же непонимание, как минуту назад.
Тогда Пихта шагнул вперёд.
Он двигался медленно, осторожно, как подходят к дикому зверю. Опустился на корточки, поднял галеты и сахар, протянул младшему.
Тот вздрогнул, посмотрел на Пихту, на еду, снова на Пихту. Потом взял. Прижал к себе, как самую большую ценность в жизни.
Пихта поднялся, бросил на меня короткий взгляд. В нём мелькнули — то ли благодарность, то ли уважение. Я не стал разбираться.
Горохов молча развернулся и вышел из хижины. Пихта на миг заколебался, но всё же задержался.
— Выходим, — скомандовал я, — возвращаемся к броне.
— Есть, — коротко бросил Пихта, кинул последний взгляд на мальчишек и исчез в проёме.
Я остался один на один с детьми.
Старший сидел всё так же, не шевелясь. Он сжимал в руках колени своих шаровар, словно не знал, что делать с пальцами, когда у него отобрали винтовку. Младший уже жевал галету, глядя на меня исподлобья.
— Не стреляйте больше, — сказал я. — Плохо стреляете.
А потом вышел.
Горохов стоял в десяти метрах, спиной ко мне. Пихта рядом. Оба молчали.
Я подошёл.
— Пошли, — сказал я. — Надо к Зайцеву возвращаться.
Горохов обернулся. Взгляд его был тяжёлым, но в нём уже не было той лютой ненависти, что я видел раньше. Скорее — усталость и какое-то новое, непривычное для него выражение.
— Ты это специально, прапор? — спросил он негромко.
— Что именно?
— Это всё. — Он кивнул на хижину. — Спросил меня. Про пацанов.
Я посмотрел на него. Потом на дорогу, где за холмом нас ждал БТР.
— Увидим, — сказал я.
И пошёл к БТРу. Горохов и Пихта — за мной.
БТР снова двинулся в путь.
Я сидел на броне и смотрел, как солнце, уже перешагнувшее зенит, принялось медленно спускаться по раскалённому добела небу. Тени от скал вытягивались, ползли по степи, прятались друг за друга. Сливались воедино.
Бойцы притихли. Даже суетливый Казак не ёрзал, не крутил головой. Сидел задумчивый, смотрел куда-то в одну точку. Мельник рядом с ним молчал, только изредка поглядывал на гороховцев.
Гороховцы тоже молчали. Штык возился с ремнём и антабкой автомата, Кочубей дремал, привалившись к башне, Клещ вертел в руках флягу, но не пил. Пихта сидел с краю, смотрел на горы, и лицо у него было какое-то… другое. Более задумчивое, что ли.
Сам Горохов устроился отдельно, на самом краю брони, спиной ко всем. Он смотрел вдаль, и ветер трепал его короткую чёлку, выбившиеся из-под панамы.
Зайцев подсел ко мне ближе, достал папиросу, закурил. Сделал глубокую затяжку, выпустил дым в вечернее небо.
— Ты как, Саня? — спросил Зайцев. — Нормально?
— А почему должно быть не нормально? — спокойно ответил я.
Зайцев не ответил. Молчал ещё долго. Курил, смотрел на дорогу. Потом заговорил, и в голосе его слышалась не злость даже, а какая-то усталая горечь:
— Нет у них, у душманов, совести. Совсем нет. Детей заставляют воевать. Запугивают, подговаривают, а то и силком гонят. Как так и надо, — он вздохнул. — Я этого никогда не пойму.
Я смотрел на проплывающие мимо скалы. Они уже не были просто грязно-жёлтыми. Проступали в них красные, медные, синеватые прожилки и вкрапления. Красиво. Хотя в Афгане красота всегда рядом со смертью.
— Другой народ, Вадим, — сказал я. — Другие ценности. Советский человек способен их понять, но никак уж не принять.
— Какие там ценности? — хмыкнул Зайцев. — Жить по-человечески не хотят. Война для них — как хлеб насущный.
— Для многих — да, — кивнул я. — А для этих пацанов — просто жизнь, какой другой они не видели. Их с детства учат, что мы — враги. Что нас надо убивать. И что умереть за это — почётно. Они не выбирали.
  
Зайцев повернулся ко мне, посмотрел внимательно. В его взгляде было что-то новое — не просто удивление, а будто он видел меня впервые.
— Ты их жалеешь?
Я задумался. По-настоящему задумался.