В погоне за камнем (СИ)

Вода во фляге кончилась ещё утром. Горло пересохло так, что язык, казалось, треснет, если пошевелить. Стоун облизнул потрескавшиеся губы, почувствовал вкус крови.
Он посмотрел в сторону выхода.
Там, под камнем, словно крысы, сидели местные повстанцы. Они варили что-то в котелке. Абдул-Вахид сидел чуть поодаль, перебирал чётки и смотрел в сторону пещеры. На американцев. На пакистанцев. Взгляд его был тяжёлым, словно свинцовое грузило.
  
Стоун решился.
Когда Мэддокс отошёл к рации, а пакистанцы затеяли перепалку из-за сигарет, он тихо позвал одного из душманов — молодого, с простоватым лицом, который иногда поглядывал на него с любопытством.
— Эй, — шепнул он. — Воды.
Молодой поколебался, оглянулся на Вахида, но тот смотрел в другую сторону. Тогда он подошёл, протянул флягу.
Стоун пил жадно. Вода была тёплая, отдавала брезентом, но он не чувствовал ничего, кроме благодати. Сделал три глотка, хотел ещё, но вернул флягу.
— Спасибо, — выдохнул он.
Молодой кивнул, отошёл.
Тогда Стоун заметил, что Абдул-Вахид смотрит прямо на него.
Стоун выдержал взгляд. Не отвёл глаз.
Старик поднялся, неторопливо, с достоинством. Подошёл. Остановился в двух шагах, скрестив руки на груди. Смотрел сверху вниз, изучающе, будто прикидывал, сколько Стоун может стоить на базаре.
— Ты — шпион? — спросил он на ломаном английском. Голос у него был низкий, с хрипотцой старого курильщика.
— Был когда-то, — усмехнулся Стоун. — А теперь товар. Меня продавать будут.
Вахид молчал. Ждал.
Стоун кивнул в сторону Мэддокса.
— Знаешь, сколько он за меня получит? Много. Очень много. Ему на всю жизнь хватит. А вам, — он обвёл взглядом душманов под камнем, — наверное, спасибо скажет и пару патронов подарит. Если захочет.
Глаза Вахида сузились. На скуластом, обветренном лице повстанца заиграли желваки.
— Махди — работорговец, — сказал он. — Мы с ним не работаем.
— А Мэддокс работает. — Стоун говорил тихо, но вкрадчиво, с ухмылочкой. — И вы для него просто шестёрки. Пушечное мясо. Рискуете жизнью за гроши, пока он барыши считает. Смотри, он греется у костра, в тёплой пещере. А ты и твои люди сидите снаружи, как крысы.
Вахид смотрел на него долго, очень долго. Молчал.
— Он считает вас ничтожествами, моджахед, — сказал Стоун. — И скажи мне: неужели он прав?
Вахид не ответил и в этот раз.
Потом Мэддокс заметил, что душман таращится на Стоуна. И наорал на Вахида. Тот не вздрогнул, ничего не сказал. Лишь обернулся и тихо, словно призрак, ушёл из пещеры.
Стоун откинулся на камень. Сердце колотилось так, что удары отдавались где-то в горле.
«Клюнул, — подумал он. — Кажется, клюнул».
Остаток ночи тянулся медленно. Стоун пытался спать, но заснуть не получалось. Лишь иногда он проваливался в поверхностную, неспокойную дрёму. Даже сквозь неё он слышал, как Мэддокс с американцами обсуждали планы, сверялись с картами. Пакистанцы спали, потом ругались, потом снова спали.
К середине ночи Стоун заметил, что душманы стали поглядывать на американцев иначе. Не просто с обычной своей настороженностью, а с каким-то новым, тяжёлым интересом. В свете луны Стоун видел, как они перешёптываются снаружи, как смотрят вглубь пещеры. Пристально, словно шакалы, ждущие, пока заснёт усталый волк.
Он сделал вид, что спит. Прикрыл глаза, но сквозь ресницы всё же пытался наблюдать.
Вахид собрал своих у пустого котла. Говорил негромко, но жестикулировал резко, рублено. Душманы кивали, переглядывались. Один из них что-то спросил — Вахид резко оборвал его.
Потом они разошлись. Но оружие своё проверили все. Тщательно, деловито.
Стоун понял: заваривается каша.
Подходило утро. А утром, до рассвета, в горах темней всего. Костёр в пещере догорал, угли светились красным, едва заметно тлели почти в полной темноте.
Американцы давно улеглись спать. Гаррет выставил часового — одного из пакистанцев, молодого, с перевязанной головой. Тот уселся у входа, зевал, клевал носом.
Душманы вроде бы тоже затихли.
Стоун не спал. Он считал удары сердца и ждал.
Первый выстрел прозвучал, когда до восхода солнца было ещё далеко.
Стоун вздрогнул, вжался в камень. Рядом с его головой пуля взвизгнула, выбив искру из скалы.
Часовой-пакистанец дёрнулся и завалился набок, даже не вскрикнув.
— Тревога! — заорал Гаррет, хватая свою штурмовую винтовку.
Но было поздно.
Тени метались у входа. Стреляли снаружи, стреляли изнутри. Пакистанцы вскакивали, падали, снова вскакивали. Кто-то кричал на урду, кто-то по-английски матерился так, что, казалось, от этого стены дрожали.
Мэддокс выскочил из угла, сжимая в руках карабин. Лицо его, пересечённое шрамом, в свете выстрелов казалось страшной маской.
— Вахид, ты, сукин сын! — заорал он и дал очередь в сторону входа.
Ему ответили. Пули застучали по камням, взбили пыль, заставили всех пригнуться.
Стоун сидел, прижавшись к валуну, и не дышал. Наручники впивались в запястья, но боли он не чувствовал. Только страх, липкий, холодный, даже леденящий. И только где-то глубоко внутри он ощущал робкую надежду. Надежду, что получится выкрутиться и в этот раз.
  
Глава 15
 
Следующий день после истории с енотом и гороховцами на тропе выдался суетливым.
Дел набралось много, и выделить время на личные вопросы было достаточно тяжело. Но я не переставал думать о том, что же в этой ситуации можно было предпринять.
Любые дурные мысли я просто гнал прочь. Старался не поддаваться излишним переживаниям. Смотрел на сложившееся положение дел холодным, трезвым взглядом. А положение было скверным.
Я не знал, как там сейчас Сашка. Не знал даже, жив ли он. Но что-то делать было нужно.
За эти дни я написал несколько писем: в часть, где служил Саша, с просьбой дать какую-либо информацию о брате; в госпитали Душанбе и Ашхабада, чтобы узнать, не поступал ли к ним некто Павел Селихов. Однако не только туда. Через Чуму удалось выяснить примерный адрес Тарана. Написал я и ему. А еще — Мухе. И даже в Московский, капитану особого отдела Шарипову. Изложил все сухо, по-деловому. Спросил, возможно ли узнать хоть что-нибудь о Саше по их личным связям.
Если письма в официальные структуры пришлось отправлять обычной армейской почтой, то с пересылкой офицерской помог Зайцев. Замбой вызвался сам, когда увидел, как я пишу письмо Мухе перед самым отбоем.
— Есть у меня кое-какие связи, — уклончиво сказал тогда Зайцнв. — Помогу. Дойдет побыстрее.
Почти каждый вечер, когда выдавалось свободное время, я сидел над картами. Просматривал квадрат, где пропал брат. Изучал обозначенные тропы и маршруты. Пытался понять, откуда пришли те, кто его забрал, как они двигались к Чахи-Абу и как могли отступить. А еще — где предположительно могли прятаться сейчас.
Я не знал, будет ли от всего этого толк. Понимал, что не могу прямо сейчас сорваться и уйти за Сашей. Нет, я не боялся самоволки. Просто не знал, куда нужно было идти. Где искать.
Но и сидеть сложа руки не мог. Бездействие заставляло вновь болеть старую, оставшуюся в душе еще с прошлой жизни рану. Рану, появившуюся, когда Саша погиб на той заставе, будучи пограничником.
Временами я чувствовал, как в нутре, словно червяк в сердцевине яблока, шевелится неприятное чувство вины: а что, если, что бы я ни сделал, моему брату суждено погибнуть и в этой жизни? Что, если, поменявшись с ним местами, я лишь отсрочил этот момент? А может быть… и своими собственными действиями как-то изменил эту действительность таким образом, что пришел к тому, к чему пришел.
  
И все же воля и холодный рассудок помогали мне держать эти чувства в узде. Держать и делать хотя бы то, что я мог сейчас.
Сегодня солнце уже не пекло, но всё ещё висело над горами тяжёлым жёлтым шаром. Я вышел из каптёрки и направился к оружейке.
История с енотом, которую я рассказал офицерам, всколыхнула начсостав. Зайцев посмеялся и сказал, что я сделал всё правильно.