Это я — Елена: Интервью с самой собой. Стихотворения

 
 
Вчера я плыл на длинном корабле
 
По улице, лиловой от сирени,
 
Я звал ее, я в странном был волненьи,
 
Весь поиск, весь надежда и любовь.
 
 
 
 
Я видел мальчика, похожего на кошку.
 
Он был кастрирован и бегал от людей.
 
Они ж в него бросали яйца,
 
И тухлые, и свежие, различные по весу и
 
природе.
 
Там были яйца страусов и змей
 
И черепашьи тоже были яйца,
 
Там были яйца и царя зверей,
 
Умерших королей и президентов,
 
Там были яйца мертвых континентов.
 
А сколько было крошечных яиц…
 
 
 
 
Они, наверное, убьют его попозже.
 
Но мне какое дело — я ищу ее.
 
А ночь совсем, совсем уж поседела.
 
Мне нужно спать хоть час, иначе не найду.
 
 
Третий монолог Джоана Хайца
 
 
Я спал.
 
Наверное, как будто стало тише
 
в моей больной упрямой голове.
 
Кузнец работает над сломанной подковой,
 
И все-то норовит он сделать новым
 
то, чему починки нет.
 
Но все же вижу странное свеченье.
 
Я вижу, вижу странный свет в окне…
 
 
 
 
О, хищный свет ползет все ближе, ближе,
 
сквозь щели, сквозь оконное стекло,
 
он вполз сюда,
 
он хочет моей смерти.
 
Но нет, еще не время, я не нашел ее!
 
 
 
 
И быстрым движением Джоан Хайц спускает черную штору.
 
 
 
 
Но где же мне ее искать?
 
В саду под пьяными кустами
 
или на базаре под тоннами антоновских плодов,
 
иль, может, прячется она у ишаков,
 
что выстроены плотными рядами,
 
что машут хрящеватыми хвостами
 
и землю бьют тяжелыми ногами
 
и воду из арыков пьют?
 
Но нет, я хитр, искать-то надо здесь,
 
в молочной комнате, в стеклянном
 
чемодане!..
 
 
 
 
Я в детстве так нашел свое призванье —
 
чудесный карандаш графита.
 
И я стал знаменит
 
и карта была бита.
 
но мать моя рыдала от чего?
 
 
 
 
От счастья так ведь сильно-сильно плачут!..
 
А после был салат нежнейших авокадо
 
и платье-карусель.
 
и дочки Аминадо…
 
 
Четвертый монолог Джоана Хайца
 
 
Устал я здесь, болит спина и шея.
 
Я не нашел, неужто не найду?
 
В какую же страну мне ехать с топором?
 
Где женщины, за место их младенцев,
 
В тончайших кружевах и полотенцах
 
Качают на руках тяжелые машины
 
И колыбельную о птицах им поют?
 
Неужто там она гуляет в серебристом
 
и вся звенит-звенит в зеркально-чистом,
 
И напевает тонким голоском
 
о том, что сделает когда-нибудь потом?
 
 
 
 
Послушайся, приди ко мне сама!
 
Мы поиграем в гордые слова.
 
И я куплю тебе большой-большой колпак,
 
Ведь мама и меня растила так.
 
 
Пятый и последний монолог Джоана Хайца
 
 
Сюда идут.
 
Я слышу их шаги.
 
Но не открою ничего, хоть тресни.
 
Теперь я счастлив я нашел ее.
 
Теперь вся жизнь стоит на твердом месте.
 
 
 
 
Она моя, мазурка и духи,
 
ее глаза — летающие мухи.
 
Я платье задеру ей до зари
 
и буду целовать испуганные руки.
 
Она моя —
 
ее нашел я там,
 
где свален был ненужный старый хлам.
 
Она лежала на чудесных волосах,
 
она спала и видела мой страх.
 
 
 
 
Я подошел и вытер ей лицо.
 
Она мне улыбнулась, как лисица.
 
И я надел ей тонкое кольцо
 
И со щеки поднял ее ресницу.
 
А после я купил ей молока
 
И груш, и слив, и свежего вина…
 
 
 
 
О Боже, как же барабанят в дверь!
 
Ее хотят отнять теперь,
 
Когда я полон счастья.
 
Но нет уж нет.
 
 
 
 
Хватает топор и отрубает голову старой
 
грязной кукле цвета фламинго.
 
Да здравствует же светлый цвет!
 
Я победил засаленный ваш мир!
 
 
 
 
Открывает окно и бросается вниз.
 
Влетевшие санитары смотрят на куклу с
 
отрубленной головой.
 
 
 
 
Что ж умираешь в самом деле
 
в своей квартире полутемной
 
а за окном мой Рим наемный
 
и неизвестный день недели
 
 
 
 
Вся ослабевшая от боли
 
я думаю лишь о безделках
 
так на серебряных тарелках
 
мне подается сила воли
 
 
 
 
Воспоминание о прошлом
 
и приключения блудницы
 
все это долгие страницы
 
кривых зеркал воображений
 
 
 
 
И отражение всех милых
 
так называемых хозяев
 
халдеев-магов томно длинных
 
и свора светских негодяев
 
 
 
 
Теперь же я больна и лето
 
меня зовет в чужие страны
 
где принц кровей залижет раны
 
у неизвестного поэта