Лекарь с синими волосами. Проклятие принца-дракона (СИ)

— Выбора нет, дорогая. Или вернёшься добровольно, сохранишь остатки достоинства, будешь вести себя как послушная жена, и я, возможно, буду с тобой обходиться прилично. Или силой, после того как король вынесет решение, и тогда всё будет намного хуже, потому что я не забываю обид, и трёхлетнее неудобство, которое ты мне причинила, просто выжив, требует компенсации.
Обернулся, посмотрел на меня прямо, глаза холодные, как лёд, который не тает даже летом, как глаза акулы, которая смотрит на добычу и не чувствует ничего, кроме голода:
  
— Но вернёшься. Это факт. Неделя — всего лишь формальность. Корона не будет нарушать закон ради беглой жены графа, даже если эта жена спасла жизнь принцу.
Дверь в его покои была приоткрыта, узкая полоска света пробивалась в коридор, как приглашение войти, но я знала, что это не приглашение, а просто забывчивость, усталость, нежелание запираться от мира, который и так уже причинил достаточно боли. Я толкнула дверь тихо, вошла бесшумно, как входила в палаты к тяжёлым пациентам, когда боялась потревожить, разбудить, причинить лишнюю боль движением, звуком, присутствием.
Релиан стоял у окна, спиной ко мне, плечи напряжены так сильно, что мышцы выступали под тонкой тканью рубашки, руки опущены вдоль тела, кулаки сжаты, как у человека, который держит себя из последних сил, пытается не сломаться, не закричать, не разнести всё вокруг в щепки.
— Релиан.
Голос вышел тихим, неуверенным, как у студента, который входит в операционную впервые и боится сказать что-то не то, сделать неверный шаг, показать своё невежество перед профессором, который смотрит оценивающе, ждёт ошибки, готовится к критике.
Он не обернулся, даже не шевельнулся, как будто я не произнесла ни слова, как будто меня здесь нет, как будто я — просто призрак, иллюзия.
Голос прозвучал холодным, ровным, как голос судьи, который выносит приговор и не сомневается в его справедливости:
— Зачем пришла?
Я сделала шаг вперёд, потом ещё один, как шла к операционному столу, когда знала, что пациент на грани, что каждая секунда на счету, что нужно действовать быстро, решительно, без колебаний, иначе всё потеряно:
— Поговорить. Объяснить.
И лечить. Но кто же знал, что ему нужна вся Индара.
Ты лечишь собой, много раз говорил он мне. Собой. Релиан усмехнулся, звук вышел горьким, как полынь, которую разжевал и не можешь выплюнуть, потому что она застряла в горле, отравляет каждый вдох, каждую мысль:
— Объяснить что? Что ты замужем?
Он обернулся медленно, движение было плавным, но в нём чувствовалось напряжение, как у пружины, которую сжали до предела и она вот-вот лопнет, разлетится на части, ранит всё вокруг острыми осколками.
Болезнь вернулась. Я видела это сразу, врачебный глаз не обманешь, не скроешь симптомы, которые кричат о том, что пациент на грани, что времени мало, что нужно действовать немедленно, иначе будет поздно, слишком поздно, безнадёжно поздно.
Я шагнула ближе, протянула руку инстинктивно, как врач тянется к пациенту, чтобы проверить пульс, температуру, оценить состояние, понять, насколько всё плохо, сколько времени осталось:
— Я не помню этого человека. Не помню свадьбы, не помню его лица. Клянусь, Релиан, я вижу его впервые в жизни.
Релиан отступил на шаг, когда моя рука была уже в сантиметре от его плеча, отступил резко, как будто я попыталась ударить его, а не коснуться, как будто моё прикосновение было бы болезненным, невыносимым, отравленным:
— Не надо.
Голос тихий, но твёрдый, как приговор, который нельзя обжаловать, нельзя изменить, нельзя отменить.
— Пожалуйста, позволь мне лечить тебя.
Голос задрожал, слёзы наворачивались на глаза, хотя я пыталась держаться, пыталась быть сильной, профессиональной, холодной. Не выходило.
Релиан покачал головой медленно, движение было механическим, как у марионетки, которую дёргают за ниточки, заставляют двигаться, хотя сама марионетка уже мертва, пуста внутри, без воли, без желаний, без надежды:
— Не хочу.
Пауза, в которой я услышала своё сердцебиение, громкое, оглушающее, как барабан, который бьёт в голове, не даёт думать, не даёт дышать, не даёт жить.
— Не хочу твоего прикосновения.
О, это было больно. И несправедливо. У него, значит, есть невеста, и это нормально, а я…
— Я не обманывала тебя.
Голос задрожал ещё сильнее, слова выходили с трудом, как будто каждое слово было куском стекла, который режет горло изнутри, оставляет кровавые следы, причиняет боль невыносимую:
— Релиан, пожалуйста, поверь мне. Я не знала о браке, не помню его, не хотела скрывать, потому что не знала, что скрывать.
— Ты скрыла, что замужем.
Голос был тихим, но каждое слово било, как молот по гвоздю, забивая его глубже, глубже, пока гвоздь не пробил насквозь, не вышел с другой стороны, оставив дыру, которую нечем заткнуть.
— Позволила мне… поверить…
Я услышала голос внутри него, слабый, печальный, как плач ребёнка, который потерялся в лесу и не знает, как найти дорогу домой, как вернуться к тем, кто любит, защищает, согревает:
— Сокровище обмануло.
Голос дракона был едва слышным, как шёпот умирающего, который не может говорить громко, потому что сил не осталось, дыхание слабое, сердце останавливается:
— Мы не нужны сокровищу. Лучше умереть.
Я закричала мысленно, крик был отчаянным, диким, как крик женщины, которая теряет ребёнка и не может его спасти, не может удержать, не может вернуть:
— Нет! Я не обманывала! Не уходи! Пожалуйста, не уходи!
Но дракон молчал, закрылся, ушёл глубоко внутрь Релиана, спрятался там, где его нельзя достать, нельзя вылечить, нельзя спасти, потому что он не хотел быть спасённым, не хотел жить в мире, где сокровище предало, обмануло, разбило сердце, которое билось только для него.
Я сделала шаг вперёд, потянулась снова, как тянешься к человеку, который стоит на краю обрыва и вот-вот сорвётся вниз, упадёт, разобьётся, исчезнет навсегда:
— Я не люблю его. Не помню его.
Голос дрожал так сильно, что слова едва складывались в предложения, распадались на звуки, на слоги, на хрипы, которые вырывались из горла помимо воли:
— Люблю тебя.
Я продолжала, слова лились потоком, неостановимым, как кровь из артерии, которую перерезали и не зажали вовремя:
— Того человека я вижу впервые. Не знаю его, не хочу знать, не хочу быть его женой, не хочу возвращаться к нему. Хочу быть с тобой.
Я коснулась его плеча, пальцы легли на ткань рубашки, почувствовали тепло кожи под ней, почувствовали напряжение мышц, которые сжались под прикосновением, как будто готовясь к удару, к боли, к тому, что сейчас будет что-то плохое, невыносимое.
Релиан вздрогнул, как от электрического разряда, который пробежал по телу, обжёг, причинил боль острую, неожиданную. Отстранился резко, оттолкнул мою руку движением, которое было слишком быстрым, слишком жёстким, слишком полным отвращения, как будто моё прикосновение было ядовитым, заразным, убивающим:
— Не трогай меня.
Голос сорвался, стал громким, резким, как крик, который вырвался помимо воли, выплеснулся наружу, потому что держать внутри было невозможно, боль переполнила, вырвалась, залила всё вокруг.
— Ты принадлежишь другому.
Голос ломался, слова выходили рваными, как куски мяса, которые отрывают от тела, оставляют кровавые раны, не заживающие, гноящиеся:
— Закон на его стороне. Ты его жена. По закону, по документам. Всё легально, всё правильно, всё так, как должно быть в этом мире, где закон важнее чувств, важнее любви, важнее жизни.
— Я не хочу быть его женой. Не хочу. Хочу быть с тобой. Только с тобой.
  
Релиан усмехнулся, звук вышел горьким, как яд, который пьёшь и знаешь, что он убьёт, но не можешь остановиться, потому что альтернатива — жить с болью, которая хуже смерти:
— Не важно, чего ты хочешь.
Отвернулся, посмотрел в окно снова, спиной ко мне, как стена, которую возвели между нами, непроходимую, каменную, холодную: