(Не)нужный наследник предателя (СИ)

Резко поднимаю голову. Судорожно ищу глазами ребёнка. Он лежит рядом на сидении. Пытаюсь поднять Тёмочку, но ребро простреливает дикой болью. С шипением принимаю более удобное положение и все же беру ребёнка на руки.
— Агния! — откуда-то спереди.
— Яр! Яр, ты живой? — пытаюсь рассмотреть, что с ним.
— Агния, меня зажало, — сквозь зубы цедит Ярослав. — Попробуй открыть свою дверь.
  
— Да, да. Сейчас.
Толкаю дверь машины, но она никак не поддаётся. Каждое движение отзывается резкой болью в теле. И по лицу что-то тёплое течёт. Но я стараюсь не обращать на это внимания, сжимаю зубы, перебираюсь на другую сторону и пробую открыть дверь здесь. Получается. Кое-как мы выбираемся с Тёмочкой на улицу. Ощупываю ребёнка, пытаясь понять, не ранен ли он. Слава богу, не вижу на нём ни крови, ни каких-то других увечий. Тёмочка начинает плакать тише.
Осматриваюсь. Машина стоит, накренившись в каком-то заросшем овраге. Господи. Мы ведь могли разбиться. Как это произошло?
Вспоминаю, что нас преследовали. А значит, они могут вернуться?
Заворачиваю Тёмочку плотнее в тёплый плед и укладываю на траву. Сама спешу к Яру.
Дёргаю его дверь, но она не поддаётся. Окно выбито и острые края стекла опасно торчат. Аккуратно убираю эти осколки.
— Яр! Он лежит на сидении, голова и лицо в крови. Боже. Это страшное зрелище.
— Яр! Яр, что мне сделать? Как тебе помочь? — размазываю слёзы отчаяния по лицу.
Достаю платок из кармана, пытаюсь вытереть кровь с виска Яра.
— Агния, послушай меня внимательно! — он ловит меня за руку останавливая. Лицо его перекошено от боли, но голос твёрдый.
— Меня зажало здесь основательно. Я не смогу выбраться без посторонней помощи. А вам нужно уходить. Возьми вот это, — протягивает мне в руки папку с документами, которую я уже видела, и чёрный пакет.
— Что это?
— Здесь деньги и документы. Сейчас спрячься, пока всё не уляжется, а потом уезжай из страны. Телефон свой выброси. Возьми этот, — протягивает мне старый кнопочный аппарат. Я позвоню тебе на него, как только смогу.
Голос его становится всё слабее, дыхание судорожное. Глаза начинают закатываться.
— Ярик! Ярик! — трясу его. — Тебе нужна помощь.
— Она будет, — шепчет сбито. — Но тебе нужно уходить. Они вернутся. Я им не нужен. А тебя они не пощадят. Бегите.
— Но… Я не могу тебя бросить! Ты можешь умереть!
— Да, — закашливается. — Но если ты не уйдёшь, мы умрём все! Подумай о сыне.
— Господи! За что мне это? Почему? — в отчаянии хватаюсь за голову. — Агния, соберись! И спаси сына! — рявкает Яр и снова закашливается.
Тема начинает кричать громче.
— Бегите! Я вас найду, как только смогу, — шепчет Ярик. — Спасибо тебе за всё, — пожимаю его руку. — Я буду тебя ждать.
В десятке метров от нас на трассе останавливаются две машины.
— Чёрт! Это они! Уходите! Быстрее!
Я подхватываю на руки Артёма и бегу в ближайший лес, умоляя сына успокоиться.
Мне везёт, малыш затихает, как будто чувствуя, что от этого сейчас зависят наши жизни. Добегаю до первых деревьев, прячусь в тёмных кустах, задыхаясь от быстрого бега. Прислушиваюсь. Вдалеке, около машины слышу грубые мужские голоса. А потом… ночную тишину разрывает выстрел…
Меня накрывает диким ужасом. Я подхватываю крепче Артёма и бегу, больше не разбирая дороги.
Потому что понимаю, что Яр нам уже ничем не поможет. И если мы не убежим, то будем следующими…
  
Глава 20
 
Выдыхаюсь довольно быстро, но боюсь останавливаться. Иду из последних сил, часто спотыкаясь. Тело ломит нестерпимой болью, руки онемели от моей ноши. Слёзы застилают глаза, паника всё ещё душит. Часто оглядываюсь, но правда в том, что я даже не знаю, в какой стороне дорога. Ночь, темнота. Каждый шорох подстёгивает страх.
Я понимаю, что заблудилась, но сейчас мне главное, что мы ушли от преследователей. Но это не точно.
Иногда мне кажется, я слышу сзади чьи-то шаги. И тогда паника резко усиливается, и я снова бегу вперёд, пока не выдыхаюсь.
А вот сейчас мне кажется, я слышу чьи-то голоса.
Господи, пусть это будут мои страхи, галлюцинации, да что угодно, только бы нас не нашли.
Неужели они посреди ночи пойдут искать нас?
А если они начнут это делать днём? Как нам скрыться?
Хотя… Если мы заблудимся здесь, то им и искать нас не придётся. Мы и так пропадём.
Темочка, родной мой сыночек, прости меня. Я тебе клянусь, я сделаю всё, чтобы тебя спасти. Лишь бы только моих сил хватило для этого.
Делаю ещё шаг, нога подламывается и проваливается в какую-то яму. Лодыжку простреливает острая боль. Я падаю, как подкошенная, едва успевая перехватить сыночка так, чтобы он не пострадал.
— М-м-м! — вою от боли и отчаяния.
Нога горит огнём. Пробую пошевелить лодыжкой, вскрикиваю от дикого прострела в ступне.
Падаю обессиленно на спину. Это конец. Дальше идти я не смогу.
Слёзы подкатывают, задушенно рыдаю, стараясь не разбудить сыночка. Он, видимо, так вымотался, что умудряется спать в таких диких условиях.
Но теперь он, конечно же, просыпается и начинает кричать.
Подтягиваю его к себе, сажусь, привалившись к стволу старого дерева. Даю сыну грудь. Он начинает жадно сосать. Но мне кажется, что молока у меня нет. Самое страшное, если оно на таких стрессах вообще пропадёт. Тогда…
Мне страшно думать, что будет тогда.
Меня трясёт от холода и ужаса. Зажмуриваюсь, вспоминая все известные молитвы. Это сейчас единственное, что мне остаётся.
— Мамочка, папочка, — всхлипываю я, — помогите нам оттуда, — шепчу в отчаянии, глядя на чёрное ночное небо. — И Дима… Ты ведь теперь с ними? И знаешь, как ты виноват перед сыном. Ладно я, но его защити! Ты ведь обещал!
Конечно, ответа нет. Меня сотрясают рыдания. Поднимается ветер, жалобно завывая вместе со мной.
Постепенно слёзы заканчиваются. И силы тоже.
Прижимаю сыночка покрепче к груди, прикрываю себя и Темочку пледом, пытаясь хоть немного согреться.
Глаза устало закрываются. И я проваливаюсь в тревожный сон, где меня снова преследуют чёрные тени.
Просыпаюсь, когда уже совсем светло. И… тут же замираю в ужасе, потому что где-то рядом слышу голоса.
Прислушиваюсь. Страх отпускает, когда я слышу детский смех.
Дети… Это точно не могут быть мои преследователи. А рядом с детьми наверняка должны быть родители.
— Помогите! — кричу хрипло. — Ау!
Голос не слушается, в горле сухо. Громко крикнуть не получается, но я пробую ещё раз, и ещё.
Через несколько минут я слышу шаги и незнакомую речь. Из-за деревьев ко мне навстречу выходят два чумазых пацанёнка лет десяти.
Цыганята! — вдруг понимаю я.
— Мальчики, здравствуйте, — пытаюсь выдавить улыбку, чтобы не напугать их. — Вы меня понимаете?
Настороженно кивают.
— Вы из табора? Это где-то рядом? — спрашиваю с надеждой.
И снова получаю положительный кивок.
Господи, слава богу! — хочется закричать мне.
— Скажите, вы знаете Сабину?
Молчат, хмуро переглядываются. Я забираюсь под блузку рукой, достаю кулон, который мне дала цыганка. Теперь он — моя последняя надежда.
— Вот это, — показываю кулон детям. — Вы можете отдать это Сабине и передать ей, что мне очень нужна помощь. Пожалуйста. Я вам заплачу.
Дети смотрят на меня с сомнением. Тот, что постарше, забирает у меня кулон.
— Пожалуйста. Я вас очень прошу. Сделаете?
Кивают и пускаются наутёк.
А я остаюсь одна. В полной растерянности. Выполнят ли они обещание или просто заберут себе кулон и забудут про нас? Это ведь цыгане, разве можно им верить?
Цыгане, Агния, и что? Значит, не люди. Вон, тебя предали все, а цыгане помогли. Так что… не суди прежде времени.
  
Я жду и жду. Но никто ко мне не приходит. За это время я успеваю оторвать от длинной юбки кусок ткани и перетянуть опухшую ногу. Но легче от этого мне не становится. Идти я всё равно не могу.