Врач из будущего. Мир (СИ)
Доклад он строил по классической схеме «Ковчега»: проблема — метод — результат — экономический эффект. Говорил чётко, без лишних эмоций, опираясь на цифры, которые выводил мелом на переносной доске.
— Таким образом, за семь лет наблюдения в группе из двадцати двух тысяч человек, отобранных по критериям высокого кардиориска, нам удалось снизить общую смертность на двадцать три процента, смертность непосредственно от инфаркта миокарда — на тридцать пять процентов. Основные вмешательства: коррекция диеты с уменьшением насыщенных жиров и соли, контроль артериального давления с применением папаверина и резерпина, профилактический приём ацетилсалициловой кислоты в малых дозах. Экономический эффект, даже по самым консервативным подсчётам…
Маленков, полный, с мягким, почти бесцветным лицом, перебил вежливо, но настойчиво:
— Товарищ Борисов, эти проценты — они где зафиксированы? В вашем «Ковчеге»?
— В «Ковчеге» и на двух контрольных площадках в Москве и Ленинграде, — кивнул Лев. — Методология одинаковая. Данные верифицированы независимыми экспертами из Первого меда и Военно-медицинской академии.
— И вы предлагаете распространить эту методологию на всю страну? — спросил Сабуров, щурясь через очки.
— Не сразу. Начать с промышленных регионов — Донбасс, Урал, Кузбасс. Где концентрация факторов риска максимальна: мужчины старше сорока, тяжёлый физический труд, особенности питания. Внедрение поэтапное: обучение терапевтов, создание кабинетов профилактики на крупных предприятиях, снабжение базовыми препаратами. Ориентировочные затраты на первый год — семь миллионов рублей. Ожидаемая экономия за счёт снижения потерь рабочего времени и выплат по инвалидности — не менее двадцати миллионов.
Сталин молча слушал, изредка покручивая в пальцах недокуренную трубку. Когда Лев перешёл к фторированию воды, вождь наклонился к Маленкову, что-то тихо спросил. Маленков ответил односложно.
— Фторирование, — наконец проговорил Сталин своим характерным, тихим голосом с грузинским акцентом. — Это чтобы зубы не болели?
— Чтобы снизить заболеваемость кариесом у детей на шестьдесят-семьдесят процентов, товарищ Сталин, — поправил Лев. — Кариес — это не просто боль. Это очаг хронической инфекции, который может влиять на состояние сердца, почек, суставов. И это колоссальные экономические потери — стоматологическое лечение, удаление зубов, протезирование.
— Зубы… — Сталин задумался, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то почти человеческое. — У меня в молодости зубы болели часто. Плохо. Очень плохо. — Он помолчал, затем махнул рукой. — Продолжайте.
Когда доклад был закончен, наступила пауза. Берия, сидевший справа от Сталина, первым нарушил молчание:
— Товарищ Борисов, а как насчёт отдалённых последствий? Фтор — элемент химически активный. Не скажется ли его постоянное присутствие в воде на других функциях организма? Щитовидная железа, например.
Вопрос был профессиональным, без подтекста. Берия явно вник в тему.
— Концентрация, которую мы применяем — 0,8 миллиграмма на литр — является физиологической, товарищ Берия, — ответил Лев. — Она соответствует содержанию фтора в природных водах многих регионов СССР, где население традиционно имеет здоровые зубы. Порог токсичности в десятки раз выше. Что касается щитовидной железы — фтор не является её регулятором. На функцию щитовидной влияет йод. И следующий наш проект как раз касается йодирования соли для профилактики эндемического зоба.
Берия кивнул, делая пометку в блокноте.
Сталин откашлялся. Все взгляды обратились к нему.
— Правильно, — сказал он просто. — Здоровый рабочий и солдат — основа мощи государства. Больной человек — это потеря для производства, нагрузка для бюджета, слабость для обороны. Ваш «Ковчег» работает на эту основу. Укрепляет её. — Он сделал паузу, посмотрел прямо на Льва. — Вы когда-то говорили, что медицина должна быть не «скорой помощью», а «инженерной службой», предотвращающей аварии. Я запомнил. Продолжайте в том же духе. Обеспечьте ресурсами. — Это последнее было сказано уже Маленкову и Сабурову.
Те кивнули. Маленков быстро записал что-то.
Заседание закончилось. Когда Лев собирал свои бумаги, к нему подошёл Берия. Лаврентий Павлович выглядел усталым, на его щеках были заметны глубокие морщины, но глаза по-прежнему оценивали, сканировали.
— Ваш институт превратился из проблемного ребёнка в стратегический актив, Борисов, — тихо сказал он. — Так держать. Только помните — чем выше дерево, тем больше на него ветров. Не расслабляйтесь.
— Я помню, товарищ Берия.
На выходе из здания его ждала знакомая «Победа» Громова. Иван Петрович, теперь генерал-полковник, с несколькими новыми орденами на кителе, открыл заднюю дверцу.
— Ну что, пронесло? — спросил он, когда машина тронулась.
— Кажется, больше чем пронесло. Обещали ресурсы. Похвалили.
Громов фыркнул:
— Похвала от них — как благословение палача. Ну да ладно. Главное — не подвели. — Он помолчал, глядя на улицы Москвы, которые уже начинали менять свой облик: не только сталинские высотки, но и новые, более современные здания. — Ты посмотри вокруг, Лев. Войны нет десять лет. Заводы новые строят — не только танковые. «Гроза» по улицам ездит — видел? Красивая машина. Вон, смотри, две штуки на перекрёстке стоят.
Лев посмотрел. Действительно, две длинные, стремительные машины серебристого цвета стояли у светофора. Дизайн был узнаваем — тот самый, с чертежа Сашки.
— А в Корее, — продолжал Громов, понизив голос, — конфликт наши миротворцы из новой Лиги Наций — де-факто под нашим началом — заморозили, к столу переговоров усадили. Не дали американцам развязать большую войну. Социализм в Европе крепнет — не силой, а примером. Жизнь… пошла по иному руслу. Не тому, что планировали некоторые.
Машина ехала по набережной. Лев смотрел в окно на Москву-реку, на золотые купола, на новостройки. В его голове крутилась одна мысль: «Иное русло? Это новый океан». Иван Горьков не знал этих берегов. В его мире Сталин умер в марте 1953-го от инсульта. Берия был расстрелян в том же году. Хрущёв начал оттепель, потом был Брежнев, застой, перестройка, крах СССР. А здесь… здесь они были все живы. Здесь СССР не просто выжил, а набирал силу, становясь технологическим, а не только военным гигантом. Здесь «Ковчег» был не аномалией, а флагманом. Здесь учёные, которые в его мире давно умерли или были репрессированы, работали в светлых лабораториях. Здесь его собственный сын мечтал стать биофизиком, а не диссидентом или алкоголиком.
Головокружение от успеха. Тошнотворное, сладкое. Они выиграли. Изменили ход истории. Но какая цена? И главное — что дальше? Когда ты достиг вершины, единственное направление движения — вниз. Или в сторону, в неизвестность.
— Иван Петрович, — тихо спросил Лев. — А вам не кажется, что всё это… слишком хорошо? Слишком гладко?
Громов долго молчал, курил, глядя в лобовое стекло.
— Кажется, — наконец сказал он. — Но знаешь, что я думаю? Мир всегда был сложнее, чем нам его рисовали. Может, были возможности для другого пути. Может, мы их просто… реализовали. А теперь главное — не облажаться. Не скатиться в самодовольство. Потому что система, она как болото — затягивает медленно, но верно. Ты уже не борец, Лёва. Ты — столп. И на столбы всегда больше всего давления.
* * *Осенний парк «Здравницы» был пуст. Жёлтые листья кленов и берёз мягким ковром лежали на дорожках. Фонари зажигались рано, отбрасывая длинные тени. Лев и Алексей Алексеевич Артемьев — теперь уже генерал-лейтенант, начальник особого отдела по науке и перспективным разработкам — шли неспешно, без охраны. Между ними было странное, выстраданное за годы доверие. Они больше не были надзирателем и поднадзорным. Они стали коллегами, вынужденными союзниками, а может, даже чем-то вроде друзей, если такое слово применимо к людям их положения.
Артемьев закурил, предложил Льву. Тот отказался — бросил год назад, после того как осознал себя «гипокритом», проповедующим здоровый образ жизни с папиросой в зубах.