Врач из будущего. Мир (СИ)

Вечером того же дня они были у Сашки и Вари. В их новой, просторной квартире в одном из только что сданных домов «Здравницы» пахло пирогами и детским кремом. На столе, среди тарелок с закусками, стоял ручной миксер — ещё один продукт «Старого завода», с двумя венчиками и регулируемой скоростью.
Сашка, с гордостью демонстрируя агрегат, взбивал им сметану для торта.
— Смотри, Лёва, — говорил он, перекрикивая гул мотора. — Раньше Варя на взбивание для безе час тратила, а теперь — пять минут! Прогресс, блин! Руки не отваливаются!
  
Варя, укачивая на руках крошечного Алёшу — их сына, родившегося прошлой осенью, братика для пятнадцатилетней Наташи, — улыбалась:
— Да уж, теперь хоть гостей принимать не стыдно. Всё быстро, красиво. Только этот миксер жужжит, как танк.
— Это ничего, — отмахнулся Сашка, выключив прибор. — Следующую модель тише сделаем. С регулятором плавным. Крутов уже чертежи рисует.
Лев наблюдал за этой сценой, чувствуя странное, двойственное чувство. С одной стороны — тепло, уют, нормальная человеческая жизнь, которую они, наконец, заслужили. С другой — лёгкое головокружение от осознания того, как далеко они ушли. Они сидели в комфортабельной квартире, с центральным отоплением, горячей водой, электричеством, с приборами, которых не было даже в самых богатых домах Европы 1952 года. И всё это — не благодаря какой-то фантастической удаче, а благодаря их собственным руками созданной системе. «Ковчег» порождал вокруг себя новую среду обитания.
После ужина Сашка, уже заметно охмелевший, повёл Льва в свой кабинет — небольшую комнату, заваленную чертежами, моделями и деталями.
— Смотри, — он развернул на столе большой лист ватмана. — «Гроза». Новая модификация. Наши автостроители на заводе имени Молотова немцев обскакали! Автоматическая коробка передач, сервоприводы руля и тормозов, независимая подвеска… Двигатель — восьмицилиндровый, алюминиевый блок, 150 лошадиных сил. — Он похлопал по чертежу ладонью. — На испытаниях вождь сам прокатился, говорят, остался доволен. Сказал: «Теперь и у нас есть своя роскошь. Не для буржуев, а для советского человека». Страна-то, Лёва, отстроилась. Не узнать.
Лев изучал чертёж. Линии были красивыми, стремительными. Машина напоминала что-то среднее между «ЗИС-110» и американскими «кадиллаками» конца 40-х, но с более чистыми, функциональными формами.
— А ресурсы? Алюминий, сервоприводы… — осторожно спросил он.
— Ресурсы есть, — Сашка понизил голос. — С газом помог — тот самый, саратовский. С ним и энергетика поднялась, и металлургия. И твоё «стороннее предприятие» работает — идеи утекают в промышленность, инженеры обучаются. Страна богатеет, Лёва. Не на пушках, а на технологиях. Холодная война, а она у нас теперь больше экономическая. Кто больше потребителю даст, тот и победил.
Лев кивнул. Он видел это и по другим признакам. В магазинах «Здравницы» уже появлялись не только базовые продукты, но и какие-то излишества — консервированные ананасы, кофе в зёрнах, шоколадные конфеты в коробках. Одежда становилась разнообразнее, ткани — тоньше. Это не был роскошный расцвет, но это было устойчивое, поступательное движение вперёд. Мир, который он знал из учебников истории, уходил куда-то в сторону, уступая место чему-то новому, непредсказуемому.
Когда они вернулись в гостиную, Варя уложила Алёшу спать, а Наташа, уже почти невеста — высокая, стройная, с мамиными глазами и папиной уверенностью в себе, — показывала Кате своё новое платье, сшитое для выпускного вечера.
— Смотри, тётя Катя, фасон новый, «юбка-солнце». Мама выписала журнал из Москвы, там такие уже носят.
Катя, державшая на коленях засыпающую Софию, улыбалась:
— Красиво, Наташ. Ты в нём будешь самой заметной.
Лев смотрел на эту сцену: женщины, обсуждающие платья, мужчины, говорившие о машинах, дети, спящие в чистых постелях. Бытовой, мирный, почти мещанский идеал. И всё это — на фоне гигантского научного комплекса за окном, под неусыпным оком спецслужб, в стране, где ещё живы были лагеря и страхи. Странный, причудливый симбиоз.
Поздно вечером, возвращаясь домой через тихие, освещённые фонарями улицы «Здравницы», Лев думал о параллельных мирах. Где-то в подвальной лаборатории Миша Баженов, наверное, ещё работал, рассматривая под микроскопом структуру нового полимера для искусственного хрусталика. Где-то Даша, его жена, качала в колыбели их новорождённую дочь — маленькую Катю, названную в честь Кати Борисовой. Их сын Матвей, уже двенадцатилетний, наверное, делал уроки или читал книгу по химии, которую отец дал ему «на опережение».
Тихий гул прогресса, вплетённый в тишину детских комнат. Урожай. Они сеяли когда-то зёрна — пенициллин, шприцы, идеи профилактики. И теперь пожинали не только спасённые жизни, но и этот странный, уютный, технологичный быт. Мир, который становился домом. И в этом была главная, неожиданная победа: они не просто выжили и чего-то добились. Они создали среду, в которой хотелось жить. Даже им, вечным скептикам и трудоголикам.
Дома Андрей уже спал. Софию Катя уложила в кроватку. Лев подошёл к окну, смотрел на огни «Здравницы». Они горели ровно, уверенно. Как огни города, который больше не был осаждённой крепостью, а стал просто домом. Сложным, противоречивым, но домом.
Катя подошла сзади, обняла его за талию, прижалась щекой к спине.
— Устал? — спросила она тихо.
— Нет. Просто… думаю. Мы построили много. А что дальше?
— Дальше — жить, — просто сказала она. — И растить детей. И следить, чтобы то, что построили, не развалилось. Это, наверное, самая сложная часть — не строить, а поддерживать.
Он повернулся, обнял её. Они стояли так, двое уставших, немолодых уже людей, глядя на огни своего детища. И Лев вдруг с абсолютной ясностью понял: миссия «спасти и изменить» завершена. Начиналась новая миссия — «сохранить и передать». И она, возможно, была страшнее первой. Потому что врагом теперь была не война и не дефицит, а рутина, застой, бюрократическое окостенение. И они должны были бороться с этим, не растеряв дух того маленького, дерзкого «Ковчега», каким он был в начале. Это был новый вызов. И они его примут. Потому что иного выбора у них не было — они были архитекторами этого мира. И теперь должны были стать его хранителями.
  
Глава 22
 
Плоды и тени ч. 3
 
Кремлёвский кабинет оказался не тем тёмным, затянутым табачным дымом помещением, которое Лев помнил по довоенным визитам, а светлым, высоким залом с большими окнами, выходящими на Москву-реку. Стол был длинным, полированным, вокруг него — кожаные кресла. Не Георгиевский зал с позолотой, но и не казённая комната для рядовых докладчиков. Это был кабинет для рабочих встреч высшего уровня.
Лев, в парадной генеральской форме с золотыми погонами и двумя звёздами Героя на груди, чувствовал лёгкую сухость во рту. Не от страха — страха перед начальством он уже лет десять как не испытывал. Скорее, от осознания абсурдности ситуации: бывший врач из 2018 года, затерявшийся в теле студента 1932-го, сейчас будет отчитываться о профилактике кариеса и инфарктов перед людьми, чьи имена в его мире были увековечены в учебниках истории, чаще всего — как символы тоталитарного террора.
За столом сидели: Сталин, Маленков, Берия, Хрущёв, Ворошилов. И ещё двое, которых Лев не сразу узнал — министр здравоохранения Третьяков и председатель Госплана Сабуров. Сталин, вопреки ожиданиям, выглядел не старым и больным, а сосредоточенным, даже бодрым. Он сидел прямо, в кителе без погон, изредка потягивая трубку, и его знаменитые усы не были седыми — лишь с проседью. Взгляд из-под густых бровей был внимательным, тяжёлым, но без той паранойи, которую описывали историки.
  
«Значит, гипертония под контролем, — автоматически диагностировал Лев, глядя на цвет лица, отсутствие отёков на веках, спокойные движения. — Или просто иная ветка реальности. Здесь он не умирает в марте пятьдесят третьего. Здесь он… живёт. И продолжает править».