Врач из будущего. Мир (СИ)
Она вытащила из папки увеличенную фотографию. На ней была чья-то кисть. Кожа на пальцах, особенно вокруг ногтей и на суставах, была в микротрещинах, покрасневшая, местами шелушащаяся.
— Это руки Петра Андреевича Куприянова после трёх плановых резекций желудка за день, — тихо сказала Катя. — Он моет их по протоколу, щёткой, спиртом, хлорамином. Но коже не выдержать такой химической атаки. Трещины — входные ворота для нашей же собственной, кожной микрофлоры. Staphylococcus epidermidis, Corynebacterium… В войну мы не обращали внимания — рана и так грязная, главное — остановить кровотечение, убрать осколки. А сейчас, в чистой хирургии, мы сами заносим инфекцию. Наши руки — нестерильны. И быть стерильными не могут физически.
В кабинете повисло тяжёлое молчание. Лев смотрел на график, на эту злополучную восьмёрку процентов, и в его мозгу, как кадры киноплёнки, мелькали воспоминания: одноразовые латексные перчатки, целые коробки их, вскрываемые за секунду. Роскошь будущего. Здесь и сейчас — многоразовые резиновые перчатки, толстые, как автомобильные камеры, в которых невозможно брать тонкий шовный материал. Их кипятят, они грубеют, их хватает на три-четыре операции, если повезёт.
— Нужен барьер, — наконец сказал он, и его голос прозвучал в тишине как приговор. — Абсолютный, дешёвый, одноразовый. Тонкий, чтобы чувствовать ткань. И прочный, чтобы не рвался в самый ответственный момент. Перчатки, одноразовые. Таких в Союзе нет.
Сашка, сидевший у окна, мрачно хмыкнул.
— Значит, будем делать свои. Опять. Как всегда. Крутову новый геморрой подкинем.
— Не геморрой, — поправил его Лев, поднимаясь. — Задачу. Собираем группу: Крутов, Миша Баженов — по химии полимеров, ты — по логистике сырья. Катя, составь смету и выбей ресурсы через Громова. Я уже вижу лицо Артемьева, когда он узнает, что нам нужен натуральный латекс… из Малайзии, через полмира. Но это необходимо. Это — следующий рубеж в нашей войне. Войне с невидимым.
Август 1947 — Январь 1948
Цех №7 расположился в самом конце подземной галереи, под корпусом хирургических отделений. Раньше здесь хранилось старое, ещё довоенное оборудование. Теперь помещение напоминало странный гибрид химической лаборатории и небольшого заводика. Воздух был густым, сладковато-едким, с примесью запаха серы и нагретой резины.
Лев, Сашка и Крутов стояли перед линией, собранной, как всегда, из подручных материалов: эмалированных ванн, стеклянных колб, самодельных термостатов и системы вакуумных насосов, снятых со списанных аппаратов ИВЛ. В одной из ванн мутно поблёскивала белая жидкость — сок гевеи, натуральный латекс, доставленный с невероятным трудом и по баснословной цене.
Миша Баженов, в прожжённом кислотой халате, с чертежом в руках, что-то горячо объяснял двум молодым лаборантам, показывая на график температур.
— Вулканизация — ключ, — его голос, обычно тихий, сейчас звенел от азарта. — Без неё — липкая, рвущаяся плёнка. С нею — эластичная, прочная. Но температура и время! Плюс-минус пять градусов — и всё, партия в брак. И сера… нужно найти точную пропорцию.
— И как продвигается поиск «точной пропорции», Михаил Анатольевич? — спросил Лев, подходя.
Баженов вздрогнул, оторвавшись от графика. Его лицо, осунувшееся за эти месяцы, озарила привычная, одержимая улыбка.
— Лев! Две первые партии ушли в утиль. Третья… почти. Сегодня будем пробовать новый режим. Но есть проблема. — Он потёр переносицу, оставляя на ней серный след. — Формы. Нужны керамические или стеклянные формы в виде руки. Идеально гладкие. Иначе перчатка не снимется, или она порвётся.
— Формы будут, — откликнулся Крутов. — Договорился с артелью «Керамик». Делают по нашим чертежам. Через неделю привезут первые два десятка.
— Неделя, — вздохнул Сашка, изучая вязкую жидкость в ванне. — А латекс ждать не будет, испортится. Придётся колдовать. Ладно, хоть сырьё есть. Я уж думал, Артемьева кондрашка хватит, когда наш запрос на «каучук натуральный, тонна» увидел. Но Громов, видать, замолвил словечко. Или просто в Кремле поняли, что нам для «Здравницы» нужно не только кирпичи, но и такие… мелочи.
«Мелочи», — мысленно повторил Лев, глядя на эту кустарную, пахнущую химикатами линию. Судьбоносные мелочи. От которых зависит, выживет ли пациент после сложнейшей операции или умрёт от сепсиса, занесённого руками спасителя. Вечный парадокс медицины: чтобы лечить, надо сначала не навредить. А чтобы не навредить, нужны технологии. Всегда замкнутый круг.
5 января 1948 года, в том же цеху состоялась первая демонстрация. На столе лежали двадцать пар перчаток. Они были матово-бежевого цвета, тонкие, почти прозрачные. Крутов, дрожащими от волнения руками, надел одну на левую руку Льва. Материал обтянул кожу, как вторая, невесомая кожа. Пальцы сгибались свободно, тактильные ощущения почти не терялись.
— Попробуйте порвать, — предложил Баженов, и в его голосе слышалась стальная нотка.
Лев взял край перчатки у запястья и потянул. Материал растянулся, истончился, но не порвался.
— Проходит, — констатировал он. — Теперь — клинические испытания. Юдин, Бакулев, Куприянов. Пусть попробуют в работе. И, — он обвёл взглядом команду, — готовьте документы на запуск серийного производства. Пусть маленького, кустарного, но своего.
Внедрение встретило, как и ожидалось, сопротивление. Не грубое, а ворчливое, консервативное.
В операционной №2, где Сергей Сергеевич Юдин готовился к плановой гастрэктомии, Лев лично принёс коробку с новыми перчатками.
— Сергей Сергеевич, прошу попробовать. Хотя бы одну операцию.
Юдин бросил на коробку скептический взгляд, взял одну перчатку, помял её в пальцах.
— На ощупь — как кондом, прости Господи. Тонкая. Порвётся.
— Проверено, не рвётся при нормальной работе.
— А как снимать? — буркнул старик. — Прилипнет.
— Присыпаем тальком, — Лев показал мешочек с белым порошком. — Снимается легко.
Юдин долго и недоверчиво смотрел то на перчатки, то на Льва, потом тяжело вздохнул.
— Ладно. Одну операцию. Но если буду мешать пациенту — выбросите ваше барахло к чёртовой матери.
Операция длилась два часа. Лев ассистировал. Он видел, как поначалу пальцы Юдина двигались чуть скованно, будто ощупывая новую, незнакомую кожу. Но уже через полчаса движения стали уверенными, точными. Юдин работал молча, лишь изредка отдавая тихие команды.
Когда последний шов был наложен, Юдин отошёл от стола, снял шапочку и потёр вспотевший лоб. Перчатки на его руках были в крови и промывных водах. Не говоря ни слова, он легко, одним движением, стянул перчатки, вывернув их наизнанку. Бросил в бак для отходов. Потом подошёл к раковине и начал мыть руки обычным, привычным способом. Вымыв, вытер, повернулся к Льву.
— Два часа, — произнёс он своим скрипучим, брюзгливым голосом. — И хоть на пианино играй. А не то что там… после камерных, когда пальцы как у пекаря, сутки отходить должны. И для пациента… — он кивнул в сторону зашитой раны, — наверное, безопаснее. Грязи своей ему не занесли. Ладно. Пусть будут ваши перчатки. Только тальку побольше. И чтоб не кончались.
Это было высшей похвалой.
Через месяц Катя снова положила на стол Льва сводку. Статистика послеоперационных осложнений в плановой хирургии упала до 6.3%. Падение почти на два процента. Маленькая, сухая цифра. За ней — десятки несостоявшихся трагедий, лихорадок, вторичных швов, пролонгированных страданий.
— Это работает, — просто сказала Катя, и в её глазах Лев увидел то же самое, что чувствовал сам: не ликование, а глубочайшее, костное облегчение. Ещё один невидимый враг был поставлен на учёт. Ещё один рубеж взят.
Июль, 1948
Актовый зал на 16-м этаже, обычно строгий и официальный, был неузнаваем. Кто-то принёс охапки полевых цветов — ромашки, васильки, колокольчики. Их поставили в самодельные вазы из химических колб. На стенах висели гирлянды из зелёных ветвей и длинные, голубые ленты, снятые, как шептались, со старого парашюта. Столы, сдвинутые в сторону, ломились — от простой, сытной еды: хлеб, солёные огурцы, варёная картошка с укропом, студень, несколько килек в томате; до зажаренных кур и гусей, разного вида мяса, всевозможных салатов и закусок. И в центре — огромный, испечённый поварихой Феней, торт. На нём из взбитого сгущённого молока было выведено: «Л+A».