Врач из будущего. Мир (СИ)

— Марков телеграфировал «поздравления». Официально. Дело закрыто. Соколова… — он усмехнулся, — отправили, как я и предполагал, инспектировать бани. Только не в Архангельск, а куда хуже — на Камчатку. Вы выиграли этот раунд, Лев Борисович. Блестяще. На их же поле, но вашим оружием.
Громов хмыкнул, доставая из портфеля бутылку и стопки.
— Выпьем, Лёва. За то, что щенка на место поставили. Хотя… — он налил, — не люблю я это. Слишком красиво вышло. Марков зубы точить будет сильнее.
  
— Он проиграл на вашем поле, — повторил Артемьев, принимая стопку. — Теперь будет искать своё. Где бумаги, интриги и доносы решают больше, чем скальпель. Война с ним не закончена. Она только сменила фронт.
Они выпили. Огненная струя прогнала остатки дневного холода. Артемьев кивнул и, надевая фуражку, вышел. Громов задержался.
— Пациент твой, Василий Семёныч, очнулся. Спрашивает, когда домой. Катя с ним сидела. Всё хорошо.
Он хлопнул Льва по плечу и тоже ушёл.
Лев остался один. В дверях показалась Катя. Она подошла, молча обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине. Он почувствовал её тепло, её усталость, такую же, как у него.
— Андрюша просил передать, что он гордится папой, — тихо сказала она. — И что он тоже хочет быть хирургом. Чтобы всех спасать.
Лев закрыл глаза. Он смотрел в тёмное окно, где теперь одна за другой зажигались огни «Ковчега» — окон в палатах, лабораториях, уютных квартирах. Его крепость. Его дом.
Щит испытан. Ядерный, государственный — там, в степи. Личный, профессиональный — здесь, сегодня. Экзамен сдан. Но Артемьев прав. Это не победа, это передышка. Марков остался. Система осталась. Они боятся не меня лично. Они боятся будущего, которое я несу. Будущего, где здоровье — стратегия, а жизнь — высшая ценность. Будущего, которое ломает их уютный, бюрократический мирок. И они правы. Иногда будущее должно быть страшным — для тех, кто хочет оставить всё как есть. Кто готов хоронить идеи под кипами бумаг и хороших отношений. Для нас же…
Он потянулся и взял со стола план «Здравницы», где красным карандашом были обведены те самые секретные фундаменты для томографов и ядерной медицины.
Для нас же — завтра снова в операционную. И на стройку. Война продолжается.
Он обернулся и обнял Катю, чувствуя, как её дыхание сливается с его. За окном, в чёрном небе, ярко горела холодная, одинокая звезда. Как та вспышка в степи. Как искра надежды в кромешной тьме. Она была далека, недостижима, и в этом — её сила.
  
Глава 17
 
Новые тропы
 
Март, 1947
В подвальном цеху Крутова пахло канифолью и тёплым металлом. Воздух гудел от низкого гудения трансформаторов и шипел под паяльниками. В центре помещения, на столе, заваленном чертежами, микрометрами и мотками разноцветной изоляции, стоял предмет, отдалённо напоминающий рукоятку от велосипедного насоса, к которой была припаяна гибкая металлическая трубка длиной около метра. На другом конце трубки — крошечная линза в латунной оправе. Рядом, на отдельном столике, помещался громоздкий ящик с окуляром и двумя кабелями.
— Ну что, Николай Андреевич, — Лев обходил стол, критически щурясь. — Показывайте ваше чудо. Если, конечно, оно не взорвётся и не ослепит нас всех.
Инженер Крутов, худой, с воспалёнными от бессонницы глазами, но с неистребимым огоньком фанатика в глубине зрачков, одёрнул свой неизменный клетчатый халат.
— Взорваться нечему, Лев Борисович. Ослепить — теоретически может, если сунуть окуляр себе в глаз при включённой лампе. Но мы же не дураки. Сашка, давай кролика.
Александр Морозов уже стоял рядом, держа в руках упитанного кролика альбиноса, аккуратно завёрнутого в стерильную простыню, оставляющую свободной только морду. Животное явно воспринимало всю процедуру как досадное недоразумение.
— Пациент готов, — с деловитой серьёзностью доложил Сашка. — Жалоб не предъявляет. Анамнез не отягощён.
— Приступим, — Лев кивнул.
Крутов щёлкнул тумблером на ящике. Раздалось мягкое жужжание, и из конца гибкой трубки брызнул холодный, яркий луч света. Он был не похож на рассеянный свет обычного эндоскопа — плотный, сконцентрированный, почти осязаемый.
— Видите, — Крутов повёл трубкой, рисуя лучом на тёмной стене. — Обычный аппарат — это лампа накаливания где-то тут, в рукоятке. Свет идёт по воздушной полости, теряется, рассеивается, греет всё вокруг. А тут… — он осторожно взял в руки пучок гибких, похожих на толстые рыболовные лески, прозрачных нитей, выходящих из того же корпуса. — Свет бежит внутри них. Полное внутреннее отражение. Как… как вода в шланге. Поворачивай шланг как хочешь — вода течёт. Так и тут. Свет почти не теряется. И гнётся.
Лев взял в руки пучок волокон. Они были упругими, гладкими. В памяти Ивана Горькова всплыли картинки: оптоволоконные эндоскопы конца XX века, гибкие, как змеи. Технология, опережающая время на полвека. И родившаяся в подвале, из обрезков оптического стекла, эпоксидки и фанатизма. Он чувствовал знакомый холодок удивления — не от знания, а от того, что это знание здесь, сейчас, материализовалось в чьих-то мозолистых руках.
— Показывайте на пациенте, — сказал он, отгоняя лишние мысли.
Сашка аккуратно зафиксировал кролика. Крутов, сжав в пальцах конец трубки с линзой, осторожно ввёл её кролику в рот и дальше, в пищевод. На экране осветительного ящика, куда был выведен сигнал через примитивный, собранный из радиоламп фотоумножитель, появилось изображение. Оно было зернистым, чёрно-белым, но на удивление чётким. Видны были складки слизистой, розовой в монохроме, перистальтические движения.
— Увеличьте, — попросил Лев.
Крутов покрутил винт на окуляре. Изображение прыгнуло, стало крупнее. Теперь можно было разглядеть отдельные капилляры.
— Дешевле чем наш старый эндоскоп? — спросил Лев, уже зная ответ.
— В десять раз, Лев Борисович, — с торжеством сказал Крутов. — Линзы — штучная работа, алмазная резка, полировка. А эти волокна — тянем из расплава стекла почти как нитки. Правда, пока брак процентов семьдесят… но технологию отработаем, нужно поиграть с температурой и химической составляющей.
В «операционной» воцарилась тишина, нарушаемая только жужжанием аппаратуры и довольным чавканьем кролика, которому Сашка подсунул морковную ботву. Лев смотрел на экран, на эти грубые, но уже рабочие «макаронины» света, и чувствовал не триумф, а глубинную, почти физическую усталость творца. Каждый шаг. Каждый проклятый шаг вперёд — это вытаскивание будущего на своём горбу из трясины настоящего. Но оно того стоит. Одно только это — возможность заглянуть внутрь, не разрезая, — спасёт тысячи жизней. Диагностика опухолей, язв, кровотечений…
— Хорошо, — наконец сказал он, и его голос прозвучал хрипло от напряжения. — Оформляйте отчёт. Начинайте готовить документацию для внедрения. И, Николай Андреевич… — он положил руку на костлявое плечо инженера. — Выпейте наконец снотворного и поспите. Вы мне ещё нужны живым. Вы когда последний раз у врача на приеме были…?
Через неделю, на еженедельном оперативном совещании в штабе на 16-м этаже, Катя положила перед Львом и Ждановым папку со сводками. Её лицо, обычно спокойное и собранное, было напряжённым.
— Статистика по гнойно-септическим осложнениям за первый квартал, — сказала она, не дожидаясь вопросов. — В экстренной хирургии — на уровне прошлого года, даже чуть ниже, 4.7%. Спасибо антибиотикам, хлорамину и выучке. А вот в плановой…
Она перевернула лист. Лев почувствовал, как у него похолодело под ложечкой.
  
— В плановой — 8.1%. Причём рост идёт по отделениям чистой хирургии: сосудистой, торакальной, на органах брюшной полости. Там, где операции длительные, с большим объёмом тканевой травмы.
Жданов снял очки и устало протёр переносицу.
— Асептика? Стерилизация? — спросил он, но в его голосе уже звучала готовая гипотеза.
— На уровне, Дмитрий Аркадьевич, — Катя покачала головой. — Все протоколы соблюдаются. Воздух в операционных очищается фильтрами. Но есть фактор, который мы не учитывали в войну, когда оперировали «на поток» и выживал сильнейший. Фактор хирурга.