Сын моего сына (СИ)

— Ваша спальня наверху — сообщает Тихий. — Там вы найдете все необходимое для себя и для ребенка. Если захотите есть — кухня в вашем распоряжении.
— Пожалуйста, отпустите нас… — прошу я, но получается очень жалко.
Лицо Тимура теряет своё невозмутимое выражение.
— Куда вас отпустить? В то захолустье, из которого вас не глядя выставили? К пришибленным родственничкам, которые вас продали за три копейки?
  
Тимур тихо ругается.
— Как это, продали? — вскидываю на него глаза.
— Молча. Я всего лишь заплатил за три года учебы твоей сестры, — его плоские губы напрягаются и становятся двумя тонкими полосками.
— Что⁈ — не могу поверить.
— Что слышала.
Ошеломленно хлопаю глазами. Меня продали, как безмозглую овцу…
— Я ведь живой человек, разве меня можно продать, или купить? — шепчу, отступая на шаг назад, чувствуя, как стены начинают сжиматься вокруг меня. — Как они могли? — мой голос дрожит от ужаса и гнева. — Как?
Тимур смотрит на меня, его глаза холодны и безразличны.
— В этом мире, все покупается и продается, девочка. Твои родственники тебя слегка продешевили. Но ты не волнуйся. Ты ничего не потеряла, только приобрела. И даже представить себе не можешь в каких масштабах, — он усмехается, и эта усмешка делает его лицо ещё более жёстким. — Советую переживать эту реальность и глотнуть её. А еще хорошенько выспаться. Завтра нас ждет тяжелый день, — Тимур делает шаг вперёд, приближаясь ко мне. — Идем, я отведу вас в вашу спальню.
Мне не хочется уступать ему, но надо уложить Даню на нормальную кровать. В конце концов, если бы нам хотели сделать плохо, то сделали бы еще на пути сюда. Но от этого всё равно как-то не легче. Я еле делаю вдох, а за ним медленный выдох.
Хозяин дома указывает на лестницу.
— Иди за мной.
Тимур идёт впереди, его шаги уверенные и размеренные, будто он полностью контролирует ситуацию. Мне кажется, что я иду на казнь, но мысль о Дане заставляет меня двигаться дальше. Держа спящего ребенка на руках, я следую за Тимуром по длинному коридору. Каждый мой шаг отдаётся гулким эхом в моей голове. Тимур молчит, но его присутствие ощущается слишком остро. Он не просто владеет домом — он словно владеет всеми нами, и это осознание пугает меня до дрожи.
Мы подходим к двери, и Тимур открывает её, жестом указывая войти. Комната большая, с высоким потолком и массивной кроватью в центре. Всё выглядит роскошно, но холодно, как и сам Тимур. Он внимательно следит за мной, словно ожидая реакции.
Я аккуратно укладываю Даню на кровать. Мальчик немного ворочается, но, едва его голова касается подушки тут же начинает сопеть.
Накрываю его одеялом и сажусь на край кровати, чувствуя, как внутри меня накатывает волна отчаяния.
Тимур подходит ближе и наклоняется ко мне, его голос звучит тихо, но в нём нет ни капли сочувствия: — Привыкни к мысли, что теперь это ваша новая жизнь. И чем быстрее ты это поймешь, тем лучше для тебя. А теперь отдыхай, тебе нужно набраться сил.
Он отходит, и я слышу, как дверь за ним мягко закрывается. Остаюсь одна в этой огромной, холодной комнате. Всё внутри меня кричит, хочется убежать, спрятаться, но я знаю, что выхода нет. Тимур не оставил мне выбора. Моя семья не оставила мне выбора.
Слёзы подступают к глазам и начинают щипать в носу.
Тихонечко встаю и прохожу к окну. За окном темно, ничего не видно.
Ну что же, значит пока, я должна делать вид, что покорна. Должна притворяться, что приняла его условия, чтобы выиграть время и найти выход из этой ситуации. С этими мыслями я возвращаюсь к кровати, где мирно спит Даня, и ложусь рядом, стараясь уснуть.
  
2
 
Ангелина
В доме тихо, как в склепе. Это не то, что в нашей квартире, всегда шум и гам. Особенно по утрам, когда папа и его жена собираются на работу, а Юлька в институт.
Спускаюсь на первый этаж.
В огромной гостиной никого нет. Мельком оглядываюсь по сторонам — дорого — богато. Даже страшно жить. А вдруг что-нибудь испортишь? Или не дай бог, поцарапаешь? Один кожаный диван стоит, наверное, целое состояние.
Так, ну где хоть кто-нибудь?
Беру сына за руку и пройдя через гостиную, попадаю на кухню.
У плиты стоит невысокого роста седоволосая женщина в фартуке, и что-то помешивает в кастрюле, с таким сосредоточенным видом, будто готовит шедевр. Я понимаю, что это, скорее всего, домработница.
— Доброе утро, — говорю я, стараясь не звучать слишком навязчиво.
— Доброе, доброе! — Женщина оборачивается, ее лицо озаряет теплую улыбку. Она выглядит приветливо и деловито.
— Надеюсь, мы вам не помешаем? — осторожно подхожу поближе и усаживаю ребенка за стол.
— Конечно, нет! Я тут только начала завтрак готовить. Могу предложить вам что-то выпить? Кофе или чай?
— Чай будет отлично, — говорю я, чувствуя, что немного расслабляюсь от ее дружелюбного отношения.
— А кто-то тут у нас такой хорошенький? — женщина обращает внимание на смущенного Даню. — Как тебя зовут? — спрашивает она ребенка.
— Он не ответит, — подавлено говорю я, словно меня сейчас начнут ругать, что я никудышная мать и родила больного ребенка. Будто бы я заказывала родовую травму. До года он развивался очень быстро. Рано сел и пошел, но настораживало то, что он почти ничего не говорит. Ходила к логопедам и детским психологам. Они говорили — «рано», «подождите», «в садик пойдет и выговориться». И я ждала. Ждала до двух с половиной. Сейчас ему почти три. Мы занимаемся с нейропсихологом и логопедом, но прогресса пока особого я не вижу. У него полностью сохранен интеллект и достаточно большой пассивный словарный запас, но нет связной речи и от этого хочется биться головой о стену. Мне кажется, что было бы легче, если бы у него был какой-то конкретный диагноз. Ну, живут же на свете дети — аутисты, и дети с синдромом Дауна. Тогда хотя бы понятно, что с этим делать. Как развивать, а тут… Кричать хочется от безысходности.
В целом, я уже привыкла к осуждающим взглядам родственников и соседей, но все равно каждый раз объяснять, почему мой ребенок так плохо говорит, очень трудно и больно.
— У него задержка речевого развития, — объясняю я.
Женщина на мгновение замирает, словно обдумывая мои слова, но её улыбка никуда не исчезает. Она аккуратно опускает ложку на стол и подходит ближе к Дане, присев на корточки рядом с ним.
— Ничего страшного, — говорит она мягко, обращаясь скорее ко мне, чем к Дане. — Все детки развиваются по-разному. Я уверена, что он просто очаровательный мальчик.
Даня смотрит на неё с любопытством, но молчит. Его глаза внимательно следят за её движениями. Я чувствую, как волна облегчения проходит по моему телу. В доме действительно чувствуется атмосфера спокойствия и заботы, хотя всё вокруг кажется таким чужим и непривычным.
— Если хотите, могу приготовить для него что-то особенное, — предлагает она.
— Ка-сю, — отзывается сынок.
— Кашу, — отвечаю я, пытаясь не чувствовать себя неловко от такого внимания. — Это одно из немногих слов, которые он произносит.
— Ваш заказ принят! — женщина оживляется и возвращается к плите. — Сейчас всё сделаем.
Я смотрю, как она ловко управляется на кухне, с теплотой и вниманием, будто этот дом и его обитатели — её семья. Даня начинает понемногу расслабляться, его взгляд становится менее настороженным, и он даже слегка улыбается, когда женщина ставит перед ним тарелку с манной кашей и вареньем.
— Вот так-то лучше, — говорит она, нежно погладив Даню по голове, и снова обращается ко мне. — Кстати, мы так и не познакомились, я — Валентина Петровна. Можно просто, баба Валя.
  
— Меня Геля звать и можно на ты. А это — Даниил.
— Очень приятно, Геля, — тепло отзывается Валентина Петровна, будто уже давно нас знает. Она встает с корточек и присаживается за стол напротив нас. — Даниил — красивое имя.
Валентина Петровна создает вокруг себя атмосферу уюта и заботы, и это передается не только мне, но и сыну. Он спокойно ест кашу, не оглядываясь по сторонам, как обычно, когда находится в новом месте.