КаМаЗ и Ч.М.О. (СИ)
— Но я не хочу прижимать свой зад. Говорят, если много сидеть, то может появиться геморрой.
— М. Так вот, что я насидел себе в том баре. Ну, давай, танцуй.
— Я одна не умею. Я с вами хочу.
Резко рванув ко мне, Маруся так махнула руками, что сшибла со столешницы стакан, который вдребезги разбился у наших ног.
— Куда, блять?! — до того, как Олеговна сделала еще шаг, подхватил ее на руки и понёс к дивану, переступая через осколки. Уложил на диван, укрыл пледом почти до самых ушей и строго приказал. — Лежи здесь, и больше никаких танцев.
— Но мне скучно.
— В пупке поковыряйся, скатай себе друга из того, что там найдешь. В общем, делай всё, что хочешь, но ближайший час с дивана ни ногой, иначе точно голову свою бестолковую расхерачишь.
— Вот и я для всех как катышек пупочный, — опечалилась шальная императрица, снова пустив сопливую слезу. — Все вспоминают обо мне только когда им скучно. Никому я по-настоящему не нужна. Совсем никому.
Миша, познай дзен. Познай этот ебучий дзен и не ляпни чего лишнего! Тут каждое сказанное тобой слово может и будет использовано против тебя.
— Мне нужна, — ляпнул я с небольшим дополнением. — Ты мне нужна сидящая здесь и никуда не рыпающаяся.
— Нужна? Вам? Правда? — из больших серых глаз потекли крупные капли слёз. — Мне так никто и никогда не говорил.
Ебучий дзен меня покинул и пришиб нахрен Марусю, когда она бросилась ко мне на шею, и, честно слово, лучше бы придушила, чем начала целовать.
Еще никогда и ни одна женщина не пыталась засунуть свой язык в мой рот настолько настойчиво и открыто. Помимо обслюнявленной Марусей бороды мокрым у меня был даже нос.
— Маруся, что б тебя! — рявкнул я на девушку, отчего она замерла лишь на секунду, а затем предприняла новую попытку забраться мне в рот. — Хватит, я сказал!
Пришлось грубо схватить ее за плечи, оторвать от себя, запихнуть ее же язык обратно в ее дурную башку и усадить задницей на диван.
— Какого хрена ты делаешь? — резким движением руки тыльной стороной ладони отёр свой подбородок.
— Я… — посмотрела на меня Маруся огромными, как её внезапный порыв, глазами. — Я не знаю. Я думала, так правильно.
— Правильно что? Прыгать на каждого, кто тебе доброе слово скажет? У тебя язык при свете дня за зубы, наверное, вообще не возвращается, если ты каждого так вылизываешь?
— Я ни с кем, кроме Вити никогда не целовалась, — ответила Маруся приглушенно, опустила глаза и снова пустила слезу. В этот раз делала она это совершенно беззвучно. Лишь узкие плечи дрожали.
— Дура, — качнул я снисходительно головой. Накинул на ее ноги плед и вернулся в кухонную зону, где кое-как нашёл веник и совок.
Собрав осколки стакана, вернулся к дивану, на котором уже лежала Маруся, но всё так же продолжала тихо плакать, культурно утирая уголком пледа сопли.
— Подержите меня за руку, Михаил Захарович.
— Когда ж ты уже уснёшь-то, а? — буркнул я себе под нос. Обошёл диван и сел напротив Маруси на низкий журнальный столик. Из-под пледа вынырнула ее светлая рука с тонкими пальцами и потянулась ко мне. Закатив глаза, нехотя обхватил ее горячие пальцы своими и заглянул в серые заплаканные глаза. — Дальше что? Поборемся? Или на пальцах поиграем? Что ты еще придумала, Маруся?
— Я устала бороться, Михаил Захарович, — вздохнула она, глядя сквозь меня.
Ясно. Пришла стадия алкогольно-философских разговоров
— И с чем же ты таким боролась, что устала? — мне не было интересно и добровольно я бы никогда ее слушать не стал. Просто эту стадию я знаю отлично. И лучше ее поддержать, так как, чем быстрее она выговориться, тем быстрее уснёт.
— Я всегда борюсь за что-то: за своё счастье, например; за внимание родителей; за то, чтобы меня приняли достойной того, чтобы просто жить, учить детей; за то, что даже некрасивые умеют любить и тоже хотят быть любимыми.
— С чего ты взяла, что ты некрасивая? Да, не модель с обложки, но и не уродина ведь. Просто такая… на любителя.
— Ну, я же не вампир. В зеркале отражаюсь и сама всё прекрасно вижу.
— Не вампир? — улыбнулся я уголком губ. — А бороду ты мне сейчас обсосала так, будто нет-нет да посасываешь что-то у людей.
— У вас очень приятный голос, Михаил Захарович, когда вы так тихо разговариваете. Говорите со мной еще, — взгляд ее стал ясным, будто она и не пила вовсе. А еще Маруся мне улыбнулась. Тепло, будто мы с ней закадычные друзья. Протрезвела, что ли? Нет. Трезвая Олеговна мне не улыбается. Никогда. Трезвая Олеговна всем своим видом показывает, как вертела бы меня на вертеле потолще над костром побольше. — А еще у вас очень хороший сын. Хоть и хулиган, совершенно непослушный и своенравный, но он очень хороший. Я никому не рассказывала и он, наверное, тоже, но в прошлом месяце ваш Артём защитил девочку из старшего класса от другого хулигана. Тоже постарше него.
— Так вот откуда у него тогда «фонарь» под глазом взялся?
— Угу. Их было бы два, «фонаря» этих, если бы я не вмешалась. Я тогда так быстро сбежала со школьного крыльца, что даже каблук на сапогах сломала. Мне кажется, Тёме очень нравится эта девочка.
— И в каком классе та девочка учиться? — где-то внутри меня, очень глубоко, заистерил обеспокоенный отец.
— В десятом. Хорошая девочка, отличница. Зариной зовут. Только я вам ничего не говорила, — приложила она указательный палец свободной руки к своим губам и снова спрятала руку под пледом.
Класс. Моему восьмикласснику нравится девчонка из десятого. Приплыли…
— Так, если мой сын хороший, то какого хрена, Маруся, ты вызываешь меня в школу по два раза в неделю?
— Но он ведь хулиган! — уставились на меня возмущенные серые глаза.
— Аргумент, — дёрнул я бровями.
Опустил взгляд на руку, что держал и почувствовал, как в ней пошевелились тонкие пальцы, пощекотав мою ладонь.
— Я ведь умру, да? — спросила вдруг Маруся.
Несколько растеряно поднял на ней взгляд, но она на меня смотрела. Она смотрела на то, как ее пальцы играют с моей ладонью и глядят линии на запястье.
— Все мы когда-нибудь умрем, Маруся.
— Но я точно сегодня. Я еще никогда столько не пила. Мне ужасно стыдно, и я буквально каждой клеточкой себя чувствую, как алкоголь разъедает мои внутренние органы. Внутри всё горит. И до утра я точно не доживу.
— Не знаю, насколько ты живучая сегодня, но утром после такой пьянки ты точно захочешь пару раз сдохнуть.
— Как можно хотеть сдохнуть? — поймала она мой взгляд. — Это ведь жизнь! Она дается только один раз и всего одна. Разве можно от нее отказаться?
— Теперь для меня всё сошлось, Маруся… Тебя не рожали, нет. Ты выпала из какой-то охерительно доброй и наивной сказки, когда старая библиотекарша забыла закрыть детскую книгу. А потом ты, как в «Терминаторе», потребовала её одежду. Отсюда и стиль твой уникальный и восприятие мира сказочное.
— А вам хотелось сдохнуть, Михаил Захарович?
— Давай-ка, Маруся, баиньки.
Запихнув ее руку под плед, я погасил свет в гостиной. Около минуты постоял в темноте и, убедившись, что Маруся свернулась калачиком и больше фестивалить не собирается, побрёл в её комнату, где рухнул на постель поверх покрывала. Устало потер лицо, подложил под голову какую-то плюшевую хрень и прикрыл глаза, надеясь хоть немного вздремнуть. Усталость и дежурство давали о себе знать.
Едва провалившись в сон, снова из него вынырнул, когда в гостиной одинокой волчицей завыла Маруся.
— Твою-то мать…
Глава 5. Маруся
— Ммгмгмг…
Поверить не могу, что эти звуки исходят от меня. Как же мне плохо. Настолько плохо, что страшно открыть глаза — они либо лопнут от боли, что сковала мою голову, либо выпадут, когда я пойму, что проснулась не у себя дома.
Еще никогда моя голова не болела настолько, чтобы было больно даже кожу головы, причем только на макушке. Будто меня за волосы кто-то всю ночь усиленно тянул. Как репку дедка.