Статус: студент. Дилогия (СИ)

«Харя» наклонился вперёд и пристально посмотрел на Мичурина. Стул под ним жалобно скрипнул. «Ряха» усмехнулся.
Я заметил, что Василий вздрогнул и втянул голову в плечи.
– Тебя, Захарчик, кого же ещё, – ответил приятелю Ряхов. – Нравится тебе быть Харей? Вот, оказывается, как детишки тебя называют. Но ты уточни, Захарчик. На всякий случай.
Ряхов открутил с бутылки крышку, наполовину заполнил стоявшие перед ним на столешнице стаканы. Один стакан он оставил на месте – другой сдвинул ближе к своему приятелю.
  
Прошин грозно фыркнул. Но с места не встал – взял в руку стакан. Заглянул в глаза Мичурина.
– Сейчас я уточню, волосатый, – пообещал он и снова хищно улыбнулся. – Так уточню, что мало тебе не покажется.
Василий нервно поёрзал на кровати.
Харя покачал головой.
– Давай, сперва, вздрогнем, Захарчик, – сказал Ряхов.
Он отсалютовал приятелю стаканом и произнёс:
– За правильное воспитание! Пьём до дна. И будем воспитывать.
– Ага, – произнёс Прошин. – За воспитание. За правильное.
Ряха и Харя залпом опустошили стаканы, закусили хлебом.
Я шагнул в сторону, посмотрел на Мичурина и Дроздова.
Сказал:
– Вася, Колян, погуляйте пока. В коридоре. Сейчас. Я тут… пообщаюсь с парнями. Пару минут.
Дроздов встрепенулся, сжал кулаки и поднял на меня глаза.
– Макс, я!..
Я поднял на уровень плеча левую руку, растопырил на ней пальцы.
– Не надо, Колян, – сказал я. – Не мешайте нам. У нас с парнями будет конфиденциальный разговор. Обсудим воспитание. И хорошее поведение.
Мичурин секунду промедлил, но всё же кивнул. Он слез с кровати – следом за ним поднялся и Дроздов. Мои соседи по комнате неуверенно шагнули к двери. Но тут же замерли.
Потому что Ряхов их грозно окликнул:
– Эй, уродцы малолетние! Куда намылились? Стоять бояться, уроды!
Я посмотрел на лица Василия и Коляна, указал большим пальцем себе за спину: на входную дверь.
– Уходите, парни, – сказал я. – Не маячьте тут.
Мичурин и Дроздов синхронно кивнули и прошмыгнули мимо меня. Я отметил, что их фигуры выглядели тщедушными и словно детскими, в сравнении с внушительными тушами Ряхова и Прошина. Ряхов угрожающе рыкнул и привстал с лавки – ответом ему стал стук захлопнувшейся двери. Я шагнул вглубь комнаты, скрипнул паркетом. Ряха взглянул на дверь, насупился и шумно выдохнул. Затем он поднял «тяжёлый» взгляд и сфокусировал его на моём лице. Положил кулаки на столешницу. Я отметил, что кулаки у него были побольше, чем у моего нынешнего тела. Приподнял брови и хмыкнул.
– Ладно, первак, – сказал Ряха. – Ты сам напросился. Считай, что тебе теперь достанется за троих. Втройне ощутишь… наши воспитательные меры.
Он выпрямился во весь рост – выглядел он двухметровым, плюс-минус пара сантиметров. Я покачал головой и улыбнулся. Отметил, что в прошлой жизни с подобными… случаями не сталкивался. Обычно я избегал ссор, решал все споры мирным путём. У меня это обычно получалось. Потому что ещё на первом курсе я продемонстрировал сокурсникам, как бил ногой в голову противника в прыжке с разворота. Просто показал этот удар – не свернул своему противнику челюсть. «Демонстрации» тогда хватило для мирного урегулирования спора. За всё время обучения в Питере я так ни разу и не подрался.
Я и теперь не усомнился в возможности мирного разрешения сложившейся ситуации. Обошёлся бы без «наказаний»: особенно сейчас, когда тело чуть пошатывалось от усталости. Вот только я снова подумал о том, что «мирное разрешение» – это не запрошенное игрой «наказание». Подошёл к столу, остановился в шаге от Прошина. Заглянул в стоявшую на столешницу сковороду. В ту самую сковороду, в которой я сегодня пожарил картошку. Перед уходом я оставил в ней свой ужин. Теперь сковорода была пуста. Мне показалось, что её даже «вымазали» хлебом, чтобы мне не досталось ни кусочка жареного картофеля.
Я тут же почувствовал, что действительно разозлился. Злость меня порадовала и взбодрила. Сонливость исчезла. Кровь активнее побежала по венам, разнося по телу произведённую злостью энергию.
Я указал рукой на сковороду. Посмотрел на лицо Ряхова, затем опустил взгляд на Прошина. Приподнял брови.
– Где моя картошка, пацаны? – спросил я.
– Чего?! – сказал Прошин.
Я снова показал пальцем на сковороду и сообщил:
– Здесь был мой ужин. Я сам его вечером тут оставил. Только не говорите, парни, что вы его сожрали!
Ряхов взмахнул длинными ресницами, словно в растерянности. Сейчас Ряха не выглядел грозным – скорее, обиженным. Его кулаки замерли на уровне моего живота.
– Да ты совсем страх потерял, первак, – будто бы удивлённо заявил Ряхов.
Справа от меня пошевелился Прошин. Точно тоже вознамерился встать на ноги. Под тяжестью его тела застонал стул.
Я покачал головой и сказал:
– Нет, пацаны. Ошибаетесь. Это вы уху ели.
  
Глава 11
 
Я ухмыльнулся и взглянул на Ряхова – тот замер на фоне тёмного прямоугольника окна. Ряхов тоже посмотрел на меня из-под гневно нахмуренных бровей с высоты своего примерно двухметрового роста. Я прикинул, что моё нынешнее тело ниже Ряхи минимум на десять сантиметров. Заметил, как снова пошевелился сидевший слева от меня на стуле Прошин. Он уронил на столешницу свой кулак (не такой огромный, как кулаки Ряхова). Склонил голову на бок. Мне показалось, что он действительно удивился и даже растерялся. Харя хрустнул суставами и тоже поднялся во весь рост (оказался не очень-то высоким: примерно, как я).
– Что ты сказал, первак? – выдохнул Прошин. – Мы… что? Ну-ка, уродец, повтори!
Он сощурился.
– Захарчик, этот первокурсник ещё не понял, куда приехал, – сказал Ряхов. – Думает, что всё ещё находится дома под защитой мамочки. Но он явился по адресу. Сейчас мы поясним ему, кто он и где очутился. Сейчас мы с тобой, Захарчик…
Ряха посмотрел на меня, улыбнулся. Неспешно (точно наслаждался звучанием каждого слова) озвучил набор обещаний и угроз в мой адрес. Говорил он больше минуты. Всё это время не сводил с меня глаз. Не сходил с места – нас по-прежнему разделял стол. Его слова звучали на фоне доносившейся из динамика телевизора музыки.
Я не без интереса выслушал рассказ Ряхова. Заметил, что в голосе Ряхи прозвучали едва ли не нотки нежности. Ряха будто бы разговаривал не с взрослым мужчиной, а со щенком или с котёнком – такое сложилось бы впечатление, если бы я не вслушивался в смысл озвученных Ряховым фраз.
– … Потом ты будешь ползать вот здесь, по полу, и лизать нам ноги, – завершил свой рассказ Ряхов.
Я выждал пару секунд – убедился, что речь окончена.
Дёрнул головой и сказал:
– Пацаны, да вы фантазёры. Вам бы сказки для детишек писать. Страшилки.
Тут же добавил:
– Но картошку вы мою сожрали. Козлы.
Прошин выпятил свои толстые губы, сжал кулаки. Обронил ругательство: словно брезгливо сплюнул его на пол – ругательство в мой адрес. Он неуклюже развернулся на месте…
Я шагнул влево: сократил дистанцию между собой и Прошиным. Нанёс леверный удар Харе под рёбра – правой рукой. Тут же добавил левый апперкот по солнечному сплетению.
Прошин визгливо хрюкнул, согнулся и уронил свои ягодицы на стул.
Ряхов ринулся мне навстречу, сдвинул бедром стол. Зарычал. Бутылка повалилась на бок, расплескала по столешнице пахнувшую спиртом жидкость. Из блюдца вывалились окурки.
Я встретил Ряху левым апперкотом в корпус. Сразу же (привычно?) отзеркалил удар левой рукой.
Ряхов замер, выпучил глаза. Болевые сигналы всё же добежали до его мозга. Ряха скривил губы, захрипел и склонился в поклоне.
Я толкнул его кулаком в грудь: усадил на лавку.
  
– … Выпьем за любовь, – снова предложил с экрана усатый Николаев. – Как блестят сейчас твои глаза…
Певец не ошибся: глаза и у Ряхова, и у Прошина влажно блеснули.
Прошин первый вернул себе контроль над телом. Он рывком приподнялся… и снова поймал рыхлым животом мой кулак. Ряхов запрокинул голову, отыскал меня взглядом и процедил сквозь зубы проклятие.