Статус: студент. Дилогия (СИ)

Я уселся на широкий подоконник напротив входа в лекционную аудиторию. Сверху вниз посмотрел на Наташино лицо. Окунулся в печаль её глаз… и улыбнулся.
Сказал:
– Осознание проблемы – это важнейшая часть её решения. Чувствуешь, что работа над книгой не идёт?
Зайцева кивнула.
– Чувствую. И ещё как.
– Прекрасно, – сказал я.
Наташа подняла на меня глаза, усмехнулась.
  
– Прекрасно? – переспросила она. – Что в этом прекрасного?
В её голосе мне послышались нотки обиды.
Зайцева скрестила на груди руки.
Я не отвёл взгляда – пристально посмотрел на Наташины глаза сквозь линзы очков.
Сказал:
– Прекрасно то, что ты поняла: работаешь неправильно. Поэтому я не потрачу время на то, чтобы тебе этот факт доказать. Обычно люди не признают свои ошибки. Поэтому не работают над их исправлением. Ты этап осознания проблемы прошла. Готова к этапу её решения. Повторяю: это просто замечательно. Полдела сделано. Осталось разобраться со второй половиной.
– С какой?
Наташа вскинула брови.
Я отметил, что из её взгляда исчезла настороженность – сменилась любопытством. Улыбнулся.
– Я как‑то смотрел один забавный… одну забавную статью в научном журнале. Об экспериментах с насекомыми. Авторы статьи брали различных букашек, бросали их на лист бумаги. Затем обводили их окружностью из тёмных чернил. Насекомые подходили к окружности, но не заступали за неё. Бегали внутри окружности и безуспешно искали из неё выход.
Я пальцем начертил на подоконнике рядом с собой воображаемую окружность.
Наташа опустила на неё взгляд, присмотрелась – будто высматривала заключённое внутри невидимой окружности насекомое.
– Затем они провели другой опыт, – сообщил я. – Посадили букашку на чистый лист. Букашка побежала по листу – учёные рисовали у неё на пути чернильные линии. Что делала букашка? Правильно: она эти линии обходила, словно то были высокие стены. Так и бегала между линиями. Пока учёные не нарисовали линию у самых её ног. Букашка не успела остановиться.
Я развёл руками, перестал чиркать пальцем по подоконнику и посмотрел на Наташу.
Сказал:
– И всё.
– Всё? – спросила Зайцева. – Что случилось? С букашкой.
– Она пробежала через линию.
– И что?
– И всё, – повторил я. – Больше она перед этими линиями не останавливалась. Её мозг больше не считал чернильные линии непроходимым препятствием. Так же, как и мозг того студента из Англии, о котором я тебе уже рассказывал, не считал задачи не решаемыми. Твой мозг сейчас полагает, что написание шести тысяч знаков – неоправданно трудоёмкое дело.
Я поднял руку и кончиком указательного пальца прикоснулся к Наташиному лбу.
– Твой мозг сопротивляется. Это проявление инстинкта самосохранения. Мозг противится тому, чтобы ты понапрасну тратила жизненно важную для тебя энергию. Он не верит, что результат твоей работы оправдает потраченные на работу усилия. Отсюда и головная боль, и «выцеживание» слов. Ты не веришь в успех. Вот в чём причина. Не веришь и в то, что способна запросто написать за ночь главу.
Наташа неуверенно повела плечом.
– Какая глава? – сказала она. – Говорю же: с трудом осилила четыре тысячи слов.
– Но ведь ты уже писала по шесть тысяч.
– Да, но…
– Никаких «но». Писала. Это значит: эту черту ты уже переступила.
Зайцева вздохнула.
– Что мешает теперь? – спросил я. – Ты утратила веру в успех. Вот что случилось. Почти не сомневаюсь, что ты думаешь: моя книга никому не нужна. Она никому не понравится. Это последствие вчерашнего похода на ярмарку. Ты сняла розовые очки. Впала от увиденной реальности в уныние. Не веришь, что книгу напечатают. Что она понравится читателям. Я прав?
Наташа прикоснулась пальцем к оправе очков, насупилась.
– Не знаю… – ответила она, – может быть.
Я наклонился вперёд, положил руки на Наташины плечи. Мои глаза оказались в десятке сантиметров от линз Наташиных очков. Краем глаза я заметил, как толпившиеся в коридоре студенты направили на нас свои любопытные взгляды.
– Вот и не может, – сказал я. – У любой истории всегда найдутся слушатели. Их может быть много. Может быть всего несколько. Но они будут всегда. Потому что человек по природе своей любопытен. Одна из задач писателя как раз в том и заключается: подразнить это читательское любопытство. Поэтому ты рано списала свою книгу в неинтересные. К тому же, позабыла о собственном любопытстве.
Я улыбнулся – откинулся назад, высвободил из‑под своих ладоней Наташины плечи.
Пару секунд выждал…
Зайцева попалась в капкан моего вопроса.
Она спросила:
– Причём здесь моё любопытство?
Я поднял левую руку, оттопырил указательный палец.
– Очень даже причём. Ты не задумывалась, стольким людям твоя книга понравится? Откуда уверенность, что книгу отвергнут издательства? Александра Маринина тоже сочиняла первые повести на свой страх и риск. Как и Стивен Кинг. Они тоже сомневались в успехе. Не получится ли так, что ты сама сейчас противишься своему триумфу? Наташа, видишь, сколько интересных вопросов? Не напишешь книгу – не получишь на них ответ. Разве не так?
– Так, – едва слышно выдохнула Зайцева.
Я покачал рукой и сказал:
– Раз придуманная тобой история нравится тебе, то она гарантированно понравится и кому‑то ещё. Это точно. Если твоя книга сгодится под стандарты издательских серий, то велика вероятность: редакторы с содержанием твоей книги ознакомятся. В издательствах работают умные люди. Они, прежде всего, думают о коммерческом успехе книги. Там нет твоих врагов. Но ответ редакторов ты узнаешь только в одном случае. В каком?
Я выдержал паузу.
Наташа сказала:
– Если покажу им книгу?
– Вот именно! Молодец. Осталась дело за малым: напиши свой роман.
Зайцева кивнула и поинтересовалась:
– А если у меня не получится?
– С фига ли? – спросил я.
– Ну…
– Двадцать авторских листов. Это восемьсот тысяч знаков. Это сто тридцать три раза написать по шесть тысяч знаков. А лучше: восемьдесят дней выполнять норму в десять тысяч знаков. Чисто технический процесс. Потому что сама история большей частью уже придумана и находится у тебя в голове. Перенеси её на бумагу. Чем скорее, тем раньше получишь ответы.
– Я имела в виду… если моя книга получится плохой?
– Хорошая история или плохая – это лишь точка зрения, – ответил я. – Вкусовщина, и только. Десять тысяч знаков в день, и твоя книга будет готова. Твоя первая книга. Задумайся над этим, Наташа. Как много ты знаешь людей, которые написали роман? Скажу тебе по секрету, что многие люди подумывают о писательстве. Вот только дальше мечтаний не идут.
Я снова вскинул руки.
Сказал:
– Напиши книгу. Уже этим ты выделишься из толпы. Они все мечтают. А ты сделала. Понимаешь?
– Наверное, – ответила Зайцева.
Она кивнула и тут же произнесла:
– Но только десять тысяч знаков… Максим, это…
– Это нормально, – сказал я. – Это даже маловато. Пиши больше. Просто заткни рот своему внутреннему критику, который кричит о красоте стиля. Говори с читателями, как со своими друзьями: простым и понятным языком. В идеале – чтобы они твой голос вообще не услышали. Чтобы их воображение сразу нарисовало картинку, чтобы у них в голове зазвучали голоса персонажей книги.
Зайцева снова нахмурилась.
– Писать плохо? – сказала она.
– Писать понятно, – ответил я. – Ты же не иностранка. Русским языком владеешь прекрасно. У тебя грамотная речь. Ты не сможешь писать хуже, чем говоришь. У каждого писателя есть свой уровень владения словом. Ты хоть по слову в месяц пиши, но выше своего уровня не прыгнешь. Ты повысишь его только после долгих и упорных тренировок.
  
Я рукой показал, где находился Наташин «уровень» сейчас – в паре сантиметров у неё над головой.
Затем опустил руку ниже и сказал:
– Ниже своего уровня ты тоже не напишешь. Даже если усядешься за компьютер в стельку пьяной. Скажу тебе по секрету: планки твоего максимально хорошо написанного текста и текста, сочинённого спустя рукава, находятся недалеко друг от друга. Обычный читатель разницу между этими текстами не заметит. Потому что читатели не следят за стилем – они следят за героями твоей истории.