Лексикон света и тьмы
– Я как раз думал попробовать его в деле, – продолжает он. – Составишь мне компанию? – спрашивает дядя и легонько улыбается.
Все завистливо смотрят на Хенри, а он не может удержать улыбку, она всё шире и шире.
– Конечно! Когда?
– Ну-у, – тянет дядя, подогревая внимание мальчишеской компании, но желая покрасоваться и перед молодой женщиной, которая катит детскую коляску по другой стороне улицы. – А почему бы не прямо сейчас?
– Прямо сейчас? – переспрашивает Хенри.
– Момент самый что ни на есть подходящий. Залезай!
Дядя открывает дверцу, а Хенри тянется к ручке со своей стороны и чувствует, как сильно колотится сердце. Парни стоят так близко, что могут и наподдать ему, и пихнуть, но не сейчас же, когда дядя рядом. Хенри открывает свою дверцу, для чего всем приходится отойти ещё на шаг, а он наконец получает возможность залезть внутрь блистательного чуда из сверкающего металла, кожи и стекла. Сюда только меня допустили, думает Хенри и осторожно, чтобы не испортить, захлопывает дверцу. Он выглядывает в окно, видит зависть на всех лицах и чувствует, как гордость прямо-таки распирает его, ведь остальные сейчас просто разойдутся по домам. Им разрешили только поглазеть на машину да повосхищаться ей, а ему позволено опробовать её, прокатиться на ней. Хенри гладит приборную доску, она из тикового дерева и окаймлена ослепительно сияющей стальной рамкой.
Дядя поворачивается к нему.
– Готов? – спрашивает он, и Хенри кивает нервно и восторженно, конечно же, он готов!
В ту же секунду дядя выводит машину из спячки: поворачивает ключ в зажигании. Нажимает ногой на педаль, поддаёт газу, отчего из-под капота вырывается рычащий звук, затем берётся за ручку и двигает её вниз и вбок. И они едут по Шёгатен, прочь от зевак, доезжают до Киркегатен, едут дальше, огибают город. Все оборачиваются им вслед.
– Учись, – говорит дядя и показывает Хенри, как переключают передачи, газуют и рулят. Показывает, как он может открыть окно всего лишь поворотом ручки – стекло тут же послушно уезжает вниз. А за бортом проплывают дома и люди. Там свой мир, а в машине свой.
– Ты когда-нибудь водил машину, Хенри Оливер? – спрашивает дядя, когда они выезжают из самого центра.
Хенри мотает головой, и дядя берёт его руку.
– А ну-ка попробуй порулить, – говорит он и кладёт руку Хенри на руль.
Хенри покрывается испариной, хочет отдёрнуть руку, но дядя гогочет и подбадривает его: «Давай, Хенри, не дрейфь, у тебя получится». И Хенри понимает, что ему не отвертеться, да особо и не хочется, искус слишком велик, он переваливается вбок, кладёт и вторую руку на руль и ведёт машину!
Некоторое время прямо действительно сам ведёт! Несколько минут управляет машиной, объезжает выбоину, уходит на разворот и едет назад. Дядя забирает у него руль почти у самого магазина («ну всё, отдохни»), и сам загоняет «форд» на стоянку. Молодёжь успела уже разойтись. Двое в машине молчат. Хенри сидит, положив ладони на колени, как в школе. Дядя откашливается, достаёт сигарету и легонько постукивает ею по бедру.
– Ну, Хенри Оливер. Неплохо было, да?
– Не то слово! – говорит Хенри и улыбается. – Спасибо!
– На здоровье. Будешь? – дядя протягивает ему портсигар, красивую коробочку с арабским дворцом на крышке и словом «Медина», оно змеёй обвивает один из куполов.
Хенри мнётся, что-то мямлит, потому что курить он, конечно, уже курил, но тайком, ворованные у отца сигареты, а так, по-взрослому и открыто, ему ещё никогда не предлагали. Моргнув раз и другой, он говорит «спасибо» и берёт сигарету. Прикуривает и чувствует, как затяжка обжигает всё в груди.
– Ну, Хенри Оливер, – спрашивает дядя и выдувает облачко дыма, которое дрейфует к лобовому стеклу и там развеивается, – как дела у моего племянника?
– Дела… дела хорошо. Спасибо, – отвечает Хенри и тоже затягивается.
– Что в школе у тебя порядок, я знаю. А в остальном? Спортом ты ведь не занимаешься, да? Или я не прав?
Хенри мотает головой. Выпускает дым и тут же делает новую затяжку, чувствуя, как его напрягает необходимость говорить по душам. Он даже сигарету не может держать непринуждённо, стискивает. Не то что дядя, у того сигарета кажется органичным продолжением руки, так естественно она смотрится между средним и указательным пальцами.
– Нет, меня спорт не очень интересует, – наконец отвечает Хенри и искоса смотрит на дядю: как он отреагирует?
Дядя смотрит строго перед собой. Кивает как ни в чём не бывало, словно ничуть не разочарован. Как будто не считает, что с Хенри что-то не так.
– Тогда у тебя, вероятно, бывает свободное время. Хотя ты же ещё с ребятами хороводишься… Или нет?
Хенри снова кивает. Делает ещё одну затяжку. Столбик пепла уже угрожающе длинный. Не хватало только насвинячить в машине, думает Хенри. Дядя опускает окно. До чего аккуратная ручка, чудо, думает Хенри, крутит такую же ручку со своей стороны и как зачарованный следит, как стекло опускается в прорезь и исчезает. Дядя высовывает руку и стряхивает пепел за окно. Хенри делает так же.
– Мы со Сверре… – говорит дядя и показывает на витрину.
– Да?
– Мы со Сверре подумываем о помощнике. Мы уж несколько раз говорили, что нам бы человека ещё на одну смену. Тебя такое не заинтересует?
– Заинтересует, конечно, – выпаливает Хенри и нервно улыбается, потому что мышцы лица не очень слушаются. Слишком о важном речь. Летом он окончит среднюю школу. Вот бы сразу и выйти на работу, да ещё такую стоящую.
– Отлично. Тогда я поговорю с твоей мамой. А ты не мог бы начать завтра? После школы? Ну, чтобы попробовать.
– Завтра? – с жаром переспрашивает Хенри.
– А чего ждать-то?
Хенри снова торопливо кивает, он не верит, что всё это происходит на самом деле: он сидит в новеньком «форде» и ему предлагают работу! Дядя улыбается, выпускает тонкую струйку дыма и щелчком отправляет окурок за окно.
Хенри со всех ног мчится домой и рассказывает новость отцу, тот не расщедривается на энтузиазм, наверняка просто завидует преуспевающему шурину, сперва думает Хенри, но тут до него доходит, что отец всё знает. И что всё это сладила мама.
Всё утро Хенри готовится, отец в качестве извинения начистил его башмаки. Хенри проходит вдоль кладбища, сворачивает за угол и идёт в сторону магазина и мастерской. Он бывал там с детства и знает, где что лежит и как всё устроено. Он мог бы с закрытыми глазами описать магазин: деревянный прилавок от стены до стены и коричневый кассовый аппарат с кнопками и рычагами и чёрной деревянной рукояткой сбоку – её нужно опустить наполовину, чтобы освободить пружину, которая выбрасывает ящик. И распродажные рюкзаки, вывешенные в витрине, он бы тоже смог описать, и рассказать о «форде», выставленном рядом с магазином. Истинное чудо: тёмный металл, блестящий хром и детали из дерева тёмно-орехового цвета. А вот с чем бы он не справился, так это с описанием ощущения, когда снимаешь с вешалки фирменный магазинный халат, просовываешь руки в рукава, смотришься в зеркало и видишь нового, преображённого человека. Хенри не сумел бы рассказать, как по мере переоблачения отступают вечная тревожность и неуверенность, как старинное уважение к человеку в такой униформе поднимает самоуважение, даёт ощущение собственной значимости. В роли продавца Хенри легко заводит беседы с незнакомыми людьми, быстро узнаёт, что бы они хотели купить, дружелюбно помогает им найти и выбрать подходящее. Обычный Хенри, тихий, вежливый и незаметный, подсказывает ему нужные слова и вдобавок учит по-другому смотреть на людей. Убирает налёт его личных комплексов, и он как по маслу входит в роль бывалого продавца. Такого, которому точно известно, где что в магазине лежит и какого покупателя можно побудить купить ещё и всякую ерунду, перчатки там, или варежки, или маленький инструмент, или смазку для цепи, даже когда он только что отдал велосипед им в ремонт. Хенри ловко справляется с верёвочной конструкцией, когда надо опустить товары, подвешенные под потолком. Он даёт почувствовать покупателям, что им здесь рады.