Лексикон света и тьмы

– Зато благодаря ей у вас будет роскошный дом за разумные деньги, – заключает Мария.
– Что за история? – спрашивает Эллен.
Изумленная вопросом Мария смотрит на Гершона.
– Ты что же, ничего не рассказал?
– Чего не рассказал? – спрашивает Эллен.
– Историю дома.
Яннике ползёт по полу, стремясь к вешалке с платьями, Эллен вскакивает и подхватывает её на руки.
– Что ещё за история? – спрашивает она Гершона, который уставился в бокал и крутит его за ножку.
  
– Есть причина, почему дом стоил так мало, – говорит он наконец.
– Какая? Он в плохом состоянии? Что с ним не так?
– В нём в войну квартировала банда Риннана, – объясняет Мария.
Эллен чувствует, как встопорщиваются волоски у неё на руках. На миг отвлекается, потому что Яннике рвётся на свободу, вертится и топчет мать, чтобы снова вырваться на простор и исследовать магазин дальше.
– Хенри Риннан? – спрашивает Эллен. – Они… Это был их дом, банды Риннана? И мы… мы будем жить там?
– Да, моя хорошая, – отвечает Мария с улыбкой. – А как бы иначе вы смогли позволить себе виллу с садом в Верхнем Сингсакере?
Д как Домашняя утварь, детская одежда, дуршлаг, дырокол, диванные подушки и прочее – несколько дней после переезда все вещи стояли нераспакованными, в коробках и ящиках, точно им надо было пообвыкнуться здесь, прежде чем решиться вылезти из заточения и обрести постоянное место в новом доме.
Д как Доходяга, потому что в лагере каторжный труд потихоньку, день за днём, высасывал из тебя силы и энергию, покуда ты не дошел до мысли, что пропади оно всё пропадом, да и самому тоже лучше пропасть поскорее. Лечь на землю, прижаться щекой к сору, сосновым иголкам, земляному духу. И лежать, расслабив наконец все до единой мышцы, закрыв глаза и не обращая внимания на крики охранников. И на тычки по рёбрам, и на других узников, которые пытаются поднять тебя на ноги. Просто лежать и чувствовать, как призывает тебя сыра земля, как тянет тебя лечь в неё и стать ею, признать, что не бегать надо от смерти, а, наоборот, принять её с распростёртыми объятиями, поскольку смерть – самая быстрая и короткая дорога прочь из концлагеря.
Д как «Достопримечательность», международный символ, который рисуют на указателях, – верёвочный квадрат с петлями по углам, аллегория всей мировой истории, которая тоже закручивается вокруг себя же, повторяя и узоры, и мотивы. Любовь, вожделение, обладание, ненависть. Смех, радость, страх, гнев. Влюблённость, страсть, болезнь, роды.
Таким знаком обозначен и лагерь для военнопленных Фалстад.
Он в часе езды на машине на север от Тронхейма, я добираюсь туда на такси погожим октябрьским днём, тёплым, хотя уже середина месяца. Повсюду поля, узкая сельская дорога с пунктирной отстрочкой с каждой стороны, кажется, что великан взял пилу и выпилил дорогу из ландшафта.
Двухэтажное кирпичное здание, выкрашенное в жёлтый цвет, замкнутый четырёхугольник с въездной аркой и башней с часами над ней. Красивое здание, первоначально спланированное под нужды интерната для умственно отсталых и потому построенное подальше от ближайшего города. На берёзе в атриуме, между крыльями дома, все листья жёлтые, и многие уже опали.
Конвой провёл тебя мимо этой берёзы тем октябрьским утром: сперва через внутренний двор, потом под арку, а потом погнал по дороге в заболоченный лесок неподалёку. Встало солнце, подсветило жёлтые листья. Подсушило кору на берёзах, заставило заблестеть капли росы. А тень берёзы ползла по двору, как часовая стрелка по циферблату, пока не пришла темнота и не затопила всё, что встретила.
Несколько часов спустя во двор ввели новую колонну пленных, ряд за рядом. Некоторые шли, уставившись прямо перед собой, чтобы не спровоцировать охранников, другие сгорали от желания понять, куда они попали. Одним из них был молодой человек по имени Юлиус Палтиэль, в будущем ему предстояло войти в семью Комиссар: он женился на Вере после её развода с Якобом. И в одной из книг, созданных им в соавторстве с Верой, Юлиус Палтиэль описывает сцену во внутреннем дворе, где растёт берёза.
Дело происходило в октябре сорок второго года, тебя уже расстреляли, Юлиус с ещё несколькими заключёнными находился во внутреннем дворе, когда вдруг один из охранников велел им убрать опавшие листья. «А грабли есть?» – спросил кто-то из заключённых. Вдоволь насмеявшись, немецкий солдат велел всем встать на четвереньки и собирать листья ртом. Юлиусу Палтиэлю пришлось ползать по двору. Зарываться лицом в листву и ощущать во рту и на языке мерзостный вкус подгнивших листьев. Следить, чтобы на лице сохранялось выражение серьёзной сосредоточенности. Наклонил голову – выплюнул листья. Пополз назад, наклонил голову, снова зарылся лицом в листья.
Юлиус Палтиэль пережил Фалстад и был отправлен в Осло, где его посадили на поезд, направлявшийся на юг, в концентрационный лагерь.
Он пережил это путешествие на поезде через Европу.
Он пережил три года Освенцима и марш смерти через Чехию в Бухенвальд. Он и ещё несколько человек сумели спрятаться, когда других евреев расстреляли. Он пережил разочарование, когда его не освободили вместе с другими заключёнными в марте 1945 года, и ему пришлось ждать до мая, пока их не спасли американские войска.
Я познакомился с ним пятьдесят с лишним лет спустя на обеде у Гершона, и более всего мне запомнилось общее впечатление от этого человека, одного из тех совсем немногих, кто пережил концлагерь и марш смерти и вернулся домой живым. Передо мной был не ожесточившийся, желчный и сломленный человек, проклинающий жизнь за перенесённые страдания, – нет, наоборот, всё, что он говорил и делал, было исполнено редчайшего спокойствия.
Юлиус Палтиэль говорил тихо, вёл себя скромно; закатав рукав рубашки, он показал номер, небрежно и косо вытатуированный в Аушвице, и всё это безмятежно и спокойно.
Стоя на втором этаже Фалстада и глядя в окно на берёзу, растущую в атриуме, я снова увидел перед собой лицо Палтиэля. Дружелюбие человека, характер которого ковался в таких испытаниях, что сделался стальным.
Что здесь является решающим, почему одного противостояние со злом делает сильнее, а другой сгибается, разрушается и остаётся покалеченным, деморализованным, сломленным? Или всё зависит от того, каким человек уже был? От того, что отпечаталось в его душе в раннем детстве? Заложена ли в самом основании, в фундаменте личности уверенность, что ты любим, – или там лёд и холод? Но возьмём братьев и сестёр Риннана. Только двое из них оказались на одной с ним стороне.
Более того, Риннан как-то, едучи в машине с братом, признался, что завербован немцами, шпионит на них, и предложил брату заняться тем же. Брат попросил его остановить машину, вылез и шёл пешком всю дорогу до Левангера.
Сопровождающий меня по Фалстаду мужчина выходит из дирекции, держа в руке ключ от машины, и спрашивает, готов ли я ехать с ним к монументам, поставленным на месте расстрелов заключённых. Я киваю. Мы едем по лесу, доезжаем до расстрельных могил, это каменные пирамиды на каменных плитах, и на пирамидах выбиты римские цифры. Мой провожатый даёт мне время походить по вереску между соснами в одиночестве. На земле лежит огромный камень в форме ракушки с именами всех расстрелянных здесь. Крошечные листья скрывают некоторые имена, но твоё я нахожу почти сразу. Провожу по нему пальцем, закрыв глаза, и пытаюсь представить, как всё было тогда. Тем утром много лет назад. Как ты стоял здесь, может быть, прямо тут, может, вот за теми деревьями. Сопровождающий показывает на камень с пирамидой на месте могилы, куда тебя бросили. Я молча фотографирую. Потом мы возвращаемся в машину. Я прощаюсь с ним и еду дальше.
  
У меня встреча с хозяином дома, который Хенри Риннан сделал своей базой. Бандова обитель на Юнсвансвейен, 46, на этот раз меня пустят внутрь.