Дом на Перепутье (СИ)
Не страшные, а скорее… занятые.
Одна, похожая на суетливого монстра с метлой, принялась выметать пыльные клубки прямо вокруг матраса, на котором я спала.
Другая, высокая и худая, с линейкой в руках, прикладывала её к стенам и недовольно цокала языком, ворчала, что кривизна тут сильная.
А потом заиграла музыка.
Тихо, как из далёкого, за стеной, радиоприёмника.
И какая-то знакомая мелодия…
Я во сне напряглась, пытаясь узнать мелодию.
Это был… турецкий марш? В стиле диско?
Я приоткрыла один глаз.
Комната была погружена в полумрак, но у самого потолка мерцали какие-то пятна.
Но мне было не до них.
Я спала.
Закрыла глаза и натянула одеяло на голову.
«Спи Василиса, — приказала я себе. — Утром разберёшься. Или не разберёшься. Главное, выспаться…»
Мне снова начало что-то сниться.
Теперь будто бы Батискаф, одетый в крошечный смокинг, требовал, чтобы я немедленно оценила его па.
А по стенам ползали светящиеся зелёные пятна, подпевая турецкому маршу на языке, похожем на лопотание Гаспара.
Самое странное было то, что я почти не удивлялась.
Где-то на глубоком, уставшем дне моей души плескалось остаточное чувство «ой, что это?», но оно тонуло в волнах «а, да пофиг».
Усталость — это лучшее лекарство от страха перед потусторонним.
Перед самым рассветом всё стихло.
Звуки исчезли, тени развеялись, шёпот смолк.
В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только скрипом половиц где-то рядом и моим ровным дыханием.
Я проспала до самого утра, и когда слабый солнечный луч упал мне прямо на лицо, я открыла глаза и первым делом проверила, на месте ли моя подушка.
На месте.
Одеяло тоже.
Я села и потянулась. Вся была разбитая, но… целая.
Комната вокруг всё так же была запылённой и запущенной.
— Приснилось, — прошептала я. — Всё мне приснилось.
Мне предстояло ещё много работы.
Я подумала, что мне надо сгонять в город…
Пора переходить от примитивного вытирания пыли тряпкой к тяжёлой артиллерии.
Мой мозг, всё ещё наполовину спящий, но уже активно составляющий списки, выдал чёткий план: мне надо мощный пылесос, пароочиститель, стиральную и сушильную машинку…
Кстати, на кухне я не видела ни холодильника, ни микроволновки, вообще никакой бытовой техники.
Была только величественная печь.
«В первую очередь, — мысленно подчеркнула я, — куплю самую навороченную, самую божественную кофемашину, какую только смогу найти».
Без этого всё дальнейшее теряло смысл.
А ещё надо взять с собой Батискафа.
С этими мыслями я попыталась вскочила с матраса и…
Упала обратно.
Первым моим осознанным ощущением нового дня была не бодрость и не предвкушение чуда.
Нет.
Это была Боль.
Боль с большой буквы, которая, казалось, обосновалась в каждом миллиметре моего тела.
Я попыталась приподняться на локте, и из меня вырвался стон, больше похожий на предсмертный хрип старого двигателя.
Тупо уставилась в потолок, украшенный трещинами.
Вчерашняя уборка дала о себе знать с такой откровенной издевкой, что я поняла: у меня есть спина.
Не абстрактное понятие из анатомического атласа, а конкретная, живая, ярко протестующая часть тела, которая явно считала, что её основная функция — это лежать, а не заниматься делами.
Руки.
О, мои бедные руки!
Они начали ныть, и каждая мышца на них отдельно и гордо заявляла о своём существовании, напоминая о каждом движении тряпкой, каждом таскании ведра с водой.
Ноги… Ноги были просто двумя столбами боли, впившимися в злополучный матрас.
Они отказывались понимать, зачем им понадобилось забираться на стремянку и сражаться с портьерами.
Тело единогласно проголосовало за то, чтобы не двигаться.
Совсем.
Никогда.
Оно требовало лежать, покрываться благородной пылью забвения и чтобы его оставили в покое вместе с его новообретёнными страданиями.
Из-за двери донёсся скрип.
Я замерла, боясь пошевелиться.
Дверь приоткрылась и показалась знакомая мохнатая морда.
Батискаф выглядел бодрым, выспавшимся и оттого особенно невыносимым.
— Ну что, лежим и не встаём? — прорычал он, запрыгивая ко мне и бесцеремонно усаживаясь у самого лица.
Я издала ещё один стон.
— Василиса! Утро в самом разгаре, а ты ещё валяешься! Мои апартаменты сами себя не отмоют!
— Убийца, — прохрипела я, глядя в его сияющие, полные энтузиазма глаза. — Ты использовал меня как вьючную лошадь, а теперь требуешь новых подвигов.
— Вьючная лошадь хоть бы пофыркивала для настроения, — парировал кот, принимаясь вылизывать лапу. — А ты только стонешь. Мря-а-ур. Неблагодарная. Я же тебе матрас добыл! Роскошные условия!
— Это я его добыла, — сказала я ворчливо.
— Неважно! — беззаботно ответил Батискаф. — Ну, так что? Встаём? У нас сегодня грандиозные планы! Нужно продолжить облагораживать мою будущую резиденцию!
Он ткнул мне лапой прямо в щёку.
— Я не могу, — простонала я. — Я сломлена. У меня кости ноют, мышцы кричат, а душа требует и кофе, и валерьянки.
Кот вздохнул с преувеличенной жалостью.
— Слабачка. Никакой выносливости. Ладно, так и быть, дам тебе отсрочку. Поваляйся ещё с часок, но потом — за работу! Иначе я начну ходить по тебе и прыгать по тебе. И кстати, я сегодня ещё не завтракал, а сметаны уже нету-у-у! А я голо-о-одный! Тебе надо сначала мне смета-а-уны привезти! Нет, не дам тебе повалятся, вставай!
Я поняла, что этот монстр не даст мне покоя.
И начала медленный, мучительный процесс подъёма, напоминающий эволюцию вида, от простейшего лёжа к сложноорганизованному сидя.
Каждое движение было подвигом.
Повернуть голову и проверить, не отвалилась ли она.
Согнуть ногу в колене и услышать торжествующий хруст.
Наконец, я сидела на краю матраса, дыша как загнанная лошадь, и смотрела на нетерпеливого кота.
— Ну? — подал голос Батискаф.
— Встала я, встала, не видишь что ли?
Я поняла, что иногда прогресс движется вперёд не благодаря героям, а благодаря очень настойчивым котам.
Глава 11
* * *ВАСИЛИСА
Кот убежал на кухню, сказал, что очень-очень ждёт меня!
Я, кряхтя, как столетняя старуха, доплелась до ванной и осознала всю глубину человеческой эволюции.
Оказывается, способность передвигать ноги — это высшее достижение, данное человеку матушкой природой.
Каждый шаг отдавался в спине.
Умылась, почистила зубы, сделала все туалетные дела и потащилась вниз.
Я держалась за перила, скрипя всеми мыслимыми и немыслимыми суставами, и мечтала только об одном, о волшебном кофе.
О густом, чёрном и с молоком, обжигающе горячем эликсире жизни.
Но суровая реальность в лице Марты и её котла с травяным отваром не оставляла надежд.
Картина, представшая моим глазам, была почти идиллической, если не считать моего собственного вида.
Батискаф, сидя на столе, с аппетитом уплетал кусок рыбы, от которой пахло… целым рыбным рынком… Беее…
Марта что-то помешивала в своём вечном котелке.
Акакий сидел у печи, меланхолично «вдыхал» аромат травяного чая.
А под потолком, зацепившись лапками за балку, висел Гаспар и громко, на всю кухню, сопел, словно крошечный, но очень драматичный моторчик.
— Доброе утро, Хозяйка! — прощебетала Марта, увидев меня.
— Доброе утро, барышня, — проскрипел Акакий.
Я лишь бессильно прислонилась плечом к дверному косяку, чувствуя, как ко всей боли в теле присоединяется ещё и голова, которая затрещала, будто в неё встроили дверь в иное измерение, и кто-то сейчас яростно пытается её выломать.
— Чего желаешь с утра? — поинтересовалась Марта, глядя на меня с материнской заботой.
Мозг, отключённый болью и отсутствием кофе, выдал первое, что пришло в голову.