Парторг 5 (СИ)

Я вошел внутрь, и Марфа Петровна последовала за мной, явно ожидая моей реакции.
Кабинет был небольшой, метров десять, не больше. Напротив двери двухстворчатое окно с видом во внутренний двор, перед ним добротный двухтумбовый письменный стол темного дерева. По одной стене стояли два шкафа: двухстворчатый платяной сразу же у входа, за ним книжный, на полках которого аккуратно лежали стопки чистых листов бумаги и десяток папок, вероятно еще пустых. Вдоль противоположной стены три простых деревянных стула. На столе стояли письменный прибор с чернильницей с пером, стопка простых и цветных карандашей в обычном стеклянном граненом стакане, стандартная кабинетная настольная лампа с зеленым абажуром и рядом черный телефонный аппарат.
  
— Обживайтесь, Георгий Васильевич, — сказала Марфа Петровна с довольной улыбкой. — Вам кабинет приказано выделить как члену бюро горкома и заведующему объединенного отдела. Положение обязывает, — мне стало понятно, что это именно её рук дело, её стараниями всё это организовано.
Кабинет, конечно, маловат по сравнению с кабинетами Чуянова или Андреева, но отдельный и это главное. И в нем можно даже при необходимости провести небольшое совещание человек на четыре-пять. Я подошел к столу и увидел под телефонным аппаратом несколько листов с номерами телефонов, аккуратно напечатанных на машинке. Что же, отлично, у меня есть телефонный справочник Сталинграда, а это почти всё, что сейчас нужно для работы.
А потом я увидел, что сидеть буду за своим столом не на обычном стуле, а, по внешнему виду, в удобнейшем деревянном кресле. Как я сразу не обратил на него внимания!
Кресло явно было не современного производства, а дореволюционное, почти антикварное. Потертые гладкие подлокотники из темного дерева, на одном из которых было, наверное, что-то вырезано, инициалы прежнего владельца и возможно герб, высокая резная спинка искусной работой, вероятно очень удобная, выдавали его почтенный возраст. Темно-коричневый цвет, покрытый потрескавшимся лаком, уже изрядно выцвел от времени, но это только добавляло креслу благородства.
Я осторожно сел в кресло, опасаясь, что оно скрипнет или сломается. Оно было действительно поразительно удобным, причем настолько, что казалось, ты сидишь на чем-то мягком, хотя никакой обивки не было. Спинка по высоте была именно то, что надо, и позволяла комфортно сидеть, откинувшись на неё и расслабив спину. Мастер, делавший это кресло когда-то давно, знал толк в эргономике.
В шести выдвижных ящиках стола, которые я по очереди открыл, лежали стопки чистой бумаги разного формата. Два верхних ящика закрывались на ключи, которые были вставлены в замочные скважины. Я попробовал замки, они работали исправно. Закрыл их и положил ключи в один из карманов кителя, мысленно отметив, что здесь можно хранить важные документы.
Я достал из среднего ящика несколько чистых листов бумаги, взял пустую папку из книжного шкафа, карандаш из стакана и, присев к столу, написал заголовок крупными буквами:
«Что мне лично надо от Америки».
Я остановился, задумавшись. Лично мне ничего не надо, имеется в виду для каких-то моих личных проектов или амбиций. Но для страны, для Сталинграда, для наших проектов и институтов нужно многое. Я взял карандаш покрепче и размашисто начал писать список, записывая всё, что приходило в голову:
Семена овощных и зерновых культур — высокоурожайные сорта. Племенной скот — КРС молочных и мясных пород. Племенные свиньи — для восстановления продуктивного поголовья. Бройлерное поголовье кур и индеек — для быстрого развития птицеводства. Минеральные удобрения и другая сельхозхимия — для повышения урожайности. Сельхозтехника — тракторы, комбайны, сеялки и прочее. Лабораторное и учебное оборудование для наших институтов — микроскопы, приборы, реактивы. Чистая писчая бумага, её катастрофически не хватает; Школьные тетради — дети учатся на обрывках газет; Учебники — новые, современные советские издания.
Написав всё это и еще раз перечитав список, я откинулся в удобном кресле и усмехнулся своим мыслям:
«Фантазер ты, Гоша. Вообще-то сначала нужна губозакаточная машина».
В своих размышлениях я не заметил, как наступил вечер. За окном начало смеркаться, и длинные тени легли на двор. Я решил, что пора поужинать, а потом попробовать отдохнуть перед ночной встречей. Времени оставалось не так много.
В нашем партийном доме на каждом этаже, кроме первого, где находилась столовая и несколько служебных помещений, в коридорах были небольшие ниши, остатки старой планировки. В некоторых из них стояли простые деревянные тумбочки, стулья, и одна из ниш была оборудована телефонной связью.
Именно такая ниша с телефоном была возле моего кабинета, и Кошевой свою «боевую» позицию занял именно в ней: стул и тумбочка, на которой лежала книга. Несколько раз я слышал его размеренные, неторопливые шаги, когда он прохаживался по коридору, разминая затекшие ноги. Для меня это было очень удобно: наконец-то по-настоящему можно уединиться, закрыться от всего мира. И, проведя какое-то время в полном одиночестве в своем небольшом, но отдельном кабинете, я понял, как же это здорово, как необходимо иногда человеку полное одиночество. Возможность подумать, собраться с мыслями.
В столовой я увидел Виктора Семёновича сидящим за дальним столом у окна. Он только начал ужинать, и, увидев меня в дверях, оживленно просемафорил рукой, чтобы я подсаживался к нему. Отказываться было неудобно, да и не хотелось.
— Как на новом месте? — первым делом спросил он, когда я расположился за столом рядом с ним, поставив перед собой тарелку с кашей и кусок черного хлеба.
— Отлично, — я поднял вверх большой палец в знак одобрения. — Кабинет небольшой, но свой. Спасибо Марфе Петровне.
— Готов к беседе с американцем? — спросил он, и мне почему-то на эту тему с Виктором Семёновичем разговаривать желания не было. Но темы для разговора выбирает он, старший по положению.
— Готов, — ответил я с показной уверенностью. — Я собираюсь действовать как Наполеон Бонапарт: сначала ввязаться в бой, а там видно будет. Импровизировать по обстановке.
Виктор Семёнович перестал размешивать сахар в своем граненом стакане с чаем и засмеялся так громко и искренне, что на нас обратили внимание другие ужинающие за соседними столами. Некоторые даже обернулись посмотреть, что за веселье.
— Ну ты, Георгий Васильевич, великий стратег! — выговорил он сквозь смех. — Когда и где ты успел всё это узнать, такие цитаты запомнить? — он опять вооружился ложкой и успешно, с видимым удовольствием закончил размешивание сахара в стакане.
— Я позвонил Александру Ивановичу, — сменил он тему на более практичную. — Никаких ограничений на женитьбу и привоз к нам семей нет. Если, конечно, со стороны жены или дамы сердца нет жестких ограничений по линии безопасности. Каких именно, сам знаешь. Как что, можешь своих подопечных обрадовать этой новостью. Семью Сорокина думаю уже начали искать, я слышал как комиссар тут де отдал распоряжение.
— Спасибо, Виктор Семёнович, — поблагодарил я.
Вернувшись в свой новый кабинет минут через двадцать, я последовал совету товарища Андреева. Позвонил на опытную станцию и в ремесленное училище Сорокину, обрадовав их известием о возможности вызвать семьи. Голос Сорокина в трубке дрогнул от эмоций, когда он услышал новость о уже начавшемся поиске своей семьи.
А потом у меня начался какой-то непонятный, нервный мандраж. Как вести себя с заморским гостем: просить или, может быть, требовать? Торговаться или сразу выкладывать всё? И конкретно что просить в первую очередь? Семена? Оборудование? Или начать с малого?
  
Я почувствовал, как у меня начинает болеть голова, появилась тупая, давящая боль в висках. Перенапряжение давало о себе знать. Я решил, что надо просто отдохнуть, хотя бы просто полежать час-полтора, набраться сил перед важным разговором. Прикинув размеры кабинета, я решил, что раскладушкой вполне можно было воспользоваться, места хватит между столом и дверью и даже между стеной и шкафами. И дело только за малым, за самой раскладушкой. Как подступиться к этой проблеме, я не знал и поэтому решил пойти по самому простому, проверенному пути: позвонил конечно Марфе Петровне.