Парторг 5 (СИ)
В том, что она, несмотря на достаточно поздний час всё еще на «боевом» посту, я не сомневался. Эта женщина, казалось, вообще никогда не уходила домой. Так и оказалось: она сразу же сняла трубку, и без предисловий, прямо и по-деловому, я начал излагать ей суть своей небольшой проблемы.
— Марфа Петровна, скажите, пожалуйста, а какие шансы обзавестись раскладушкой для личного пользования в кабинете? — честно говоря, я был морально настроен на отрицательный ответ и нисколько не удивился бы ему. В конце концов, раскладушки сейчас на вес золота.
Проблемы отдохнуть, собственно говоря, нет: в нашей общей комнате отдыха наверняка есть свободные места на крепких деревянных топчанах. Но каково же было моё искреннее изумление, когда я услышал совершенно другое:
— Стопроцентные, Георгий Васильевич! — в её голосе слышалась радость, что она может помочь. — Наши хозяйственники три дня назад получили ровно сто новеньких раскладушек в комплекте с хлопчатобумажным покрывалом, байковым одеялом и подушкой. Целая партия из Москвы пришла. Я сейчас распоряжусь, чтобы вам её принесли в кабинет. Сдавать её потом не надо, считайте своей. Я думаю, у вас в кабинете место для хранения найдется, можно собрать и просто у стены поставить.
Через пятнадцать минут двое рабочих принесли мне раскладушку. Внешне она была один в один похожа на знакомые мне более поздние советские образцы: стальные тонкие трубки, грубое брезентовое полотнище. Я, приноровившись к механизму, быстро разложил её, постелил чистое покрывало, положил подушку снял протез, аккуратно поставив его рядом, лег на это чудо цивилизации.
Какое же я испытал блаженство, когда, вытянувшись во весь рост на раскладушке и укрывшись одеялом, почувствовал, как напряжение уходит из мышц. И через пару минут почувствовал как я погружаясь в глубокий сон.
В начале двенадцатого ночи я проснулся от какого-то внутреннего толчка, словно будильник сработал в голове. Голова была светлая и ясная, никаких намеков на боль или тяжесть. Во всем теле чувствовалось приятное ощущение силы и бодрости. Не спеша надев протез и застегнув китель, я встал с раскладушки. И в это самое мгновение резко раздался телефонный звонок, пронзительный и требовательный.
— Хабаров слушает, — произнес я, и голос почему-то сорвался на последнем слоге. Гулко, тревожно забилось сердце, волнение перед важной встречей давало о себе знать.
— Американец уже на аэродроме, — услышал я в трубке знакомый голос Виктора Семёновича. дежурного. — Так что будь готов в любую минуту.
Без чего-то час ночи Виктор Семёнович сам пришел ко мне.
— Самолет уже в воздухе. Жалко, что мне приказано быть в горкоме. Товарищ Чуянов тоже не успеет, он в Урюпинске задержался. Там местные новости отличные. Потом расскажу. Да это и к лучшему, что ты с мистером будешь разговаривать один. Ну, что Егор, нипуха, ни пера, — Виктора Семёновича протянул мне руку.
— К черту, — традиционно ответил я на его пожелания.
Я глубоко вздохнул, собираясь с духом. Что же, сначала посмотрим, что скажет мистер Билл Уилсон.
Глава 5
На войне авиация в прифронтовой полосе по расписанию не летает. Это гарантия, что рано или поздно самолет попадет в воздушную засаду и будет сбит немецкими истребителями, которые патрулируют небо в режиме свободной охоты.
Самолет с американцем на борту вылетел из Москвы в час ночи, когда темнота еще надежно укрывала машину от вражеских глаз, а в Гумраке приземлился почти в шесть утра, когда рассвет только окрасил восточный горизонт в бледно-розовые тона. Его сначала от греха подальше посадили в Рязани, дав экипажу передышку и возможность проверить машину, а потом он прошел достаточно далеко восточнее обычной трассы Москва — Сталинград, огибая наиболее опасные участки фронта широкой дугой.
Ожидая прибытия самолета, я невольно вспомнил разговор летчиков, случайно услышанный вчера в столовой партийного дома. Четверка наших ребят по какой-то надобности приехала туда, вероятно, для получения каких-то документов. Сидя за столом рядом со мной, они что-то бурно обсуждали, перебивая друг друга и постоянно бросая взгляды на мою Золотую Звезду, которая вместе с орденами и медалями действительно составляла внушительный ряд на гимнастерке. Все-таки пехотный старлей с таким иконостасом сейчас еще большая редкость, большинство Героев Советского Союза либо летчики, либо танкисты, а пехотинцев среди них можно по пальцам пересчитать.
От меня они не шифровались, видимо, считали, что Герой Советского Союза имеет право знать о делах на фронте, или просто не придавали своим словам особого значения. Я четко услышал последние слова их разговора, хотя сначала лишь вполуха прислушивался к их обсуждению боевой обстановки:
— Не знаю, мужики, что там наша разведка наверх докладывает, а по мне так все признаки того, что они скоро опять попрут, — говорил один из летчиков, капитан с выгоревшим на солнце лицом и прищуренными, словно от постоянного вглядывания в небо, глазами. — И попрут в центре, можете мне поверить.
— А на чем, капитан, твой вывод держится? — спросил его собеседник, майор постарше, с сединой на висках.
— На опыте двух лет войны, товарищ майор, — капитан постучал пальцем по столу, словно подчеркивая каждое слово. — Мы войну сверху видим, у нас перспектива другая, чем у пехоты. И как в воздухе становится тесно от крестов, значит, жди их и на земле — это закон, проверенный не раз. А как немчура активизировалась в последнее время, мы и сами хорошо видим. Вчера только три пары «мессеров» сбили, а позавчера вообще караул, целая стая прилетела прикрывать что-то.
— Да, капитан, с этим не поспоришь. Верное наблюдение, — задумчиво произнес майор.
В Гумраке мы были в три ночи. Темноты почти не было, только какая-то призрачная полутень окутывала степь, в которой различались кое где еще были видны силуэты разбитой техники и воронки от бомб. Приближались самые длинные дни лета, когда ночь становится совсем короткой, почти символической, и это давало свои преимущества нашей обороне, немцам труднее было скрытно перебрасывать войска.
Когда мы выехали из Сталинграда, я с удивлением увидел, что с нами нет машины сопровождения НКВД. Кошевой заметил мой вопросительный взгляд и разъяснил обстановку, когда мы сделали короткую остановку.
— Пока вы отдыхали, Георгий Васильевич, к нам приезжал товарищ комиссар, — начал он, прикурив папиросу. — Он мне все подробно разъяснил, в смысле как будет выглядеть этот визит американца. Это не официальная поездка сотрудника посольства, а частный визит американского гражданина. По крайней мере, так это будет оформлено во всех бумагах. Поэтому никакого сопровождения и обеспечения со стороны органов. Причину моего присутствия ему популярно объяснили. Мистер Уилсон прилично знает русский, насколько я понял из беседы с комиссаром, но переводчик будет наготове на всякий случай. Если он попросит меня отойти, я должен выполнить его просьбу и отойти на такое расстояние, чтобы не слышать ваш разговор.
А вот это плохо. Очень плохо. Оставаться тет-а-тет с гражданином США, да еще и сотрудником посольства, совсем не комильфо. Просто подставляешься во весь рост под возможные обвинения в шпионаже или связях с иностранцами, что в нынешнее время может кончиться очень печально.
Хотя вполне возможно, что все мои опасения окажутся безосновательными и никаких разговоров тет-а-тет не будет.
Когда мы прибыли на аэродром никаких усилений или новых людей в Гумраке я не увидел… Все было тихо и обыденно. Начальник аэродрома с усталым лицом и постоянно бегающими по сторонам глазами, профессиональная привычка следить за небом, сказал, что самолет из Москвы ждут самое раннее к пяти, но скорее к половине шестого, с учетом посадки в Рязани и обхода опасных зон.
Ночь была ясная, почти безоблачная, слышимость и видимость были великолепными, такая погода и благословение для летчиков, и проклятие одновременно, потому что видно не только нам, но и противнику. И приближение самолета к Гумраку мы сначала услышали: характерный гул моторов донесся издалека, с северо-востока, постепенно усиливаясь. А затем увидели, темная точка на посветлевшем небе, быстро увеличивающаяся в размерах. Это был обычный наш советский Ли-2, труженик войны, перевозящий и грузы, и людей, и раненых.