Парторг 5 (СИ)

А Билл был просто раздавлен тем, что предстало его взору. Я видел, как он побледнел и стал чаще дышать, его глаза забегали, и в них появился какой-то животный ужас. Руки американца, лежавшие на коленях, слегка дрожали.
— Георгий, — хрипло произнёс он, — ты со своими товарищами… — он кивнул на Кошевого и Михаила, сидевших впереди, — здесь воевал?
Они перестали быть для него просто функциями, сопровождающими лицами и стали теми, кто сумел выжить в сталинградском аду. А картины за окнами машины действительно были тем, что ещё несколько месяцев назад казались настоящей земной преисподней.
  
— Да, — я не стал уточнять, где именно, тем более что не знал, где конкретно сражались Кошевой и Михаил.
— Георгий, — Билл тяжело сглотнул, — у меня почти нет времени. От силы час, полтора. Прокати меня просто по вашему городу. Покажи то, что считаешь важным.
Мне, конечно, хотелось показать Биллу Сталинград во всей красе, не только его руины, но и то, как он возрождается, как на пепелище строится новая жизнь. Но не судьба. Я наклонился к Михаилу и тихо сказал:
— Михаил, маршрут такой: центр, обкомовский дом, дом Павлова, Блиндажный, мимо Мамаева кургана и Верхнего посёлка. Успеем за час-полтора?
— Постараюсь, Георгий Васильевич, — отозвался водитель, переключая передачу.
Величие разрушенного центра Сталинграда, похоже, вообще сразило Билла наповал. Он, кажется, несколько раз был на грани обморока, его лицо становилось всё бледнее, и только когда мы подъехали к восстанавливаемому дому обкома, он начал приходить в себя. Дыхание постепенно выровнялось, к лицу вернулся румянец.
Я несколько раз предлагал ему остановиться и выйти из машины, пройтись, подышать свежим воздухом, но он отказывался и только отрицательно качал головой. Скорее всего, Билл просто боялся упасть, сидя в машине, он чувствовал себя увереннее и защищённее.
Несколько минут мы стояли, и он, опустив стекло, внимательно разглядывал рабочих, трудившихся в самом доме и на прилегающих улицах. Его взгляд цеплялся за каждую фигуру, за каждое движение.
— Эти женщины и дети, — Билл указал на работающих «черкасовцев», и его голос окреп, — и есть те жители нынешнего Сталинграда, которые просто так, добровольно, вышли работать? Вы это называете черкасовским движением?
Я даже не сразу понял смысл вопроса, настолько непривычной была его формулировка, в которой слышались недоверие и одновременно восхищение.
— Да, — подтвердил я. — И зачастую они отрабатывают таким образом чуть ли не вторую смену. Днём на заводе или в учреждении, а вечером здесь, на стройке. Я считаю, что город быстро начал восстанавливаться после разрухи только благодаря этим самоотверженным женщинам. Без их героизма мы бы не справились.
После моих слов во взгляде Билла появилось выражение восторга и восхищения. Так, например, смотрят на того, кто совершил невозможное для тебя лично, преодолел то, что ты сам никогда бы не смог.
Увидев работающих пленных немцев, расчищающих завалы под конвоем, он с нескрываемым злорадством спросил:
— Наверное, они боятся, что вы их расстреляете за плохую работу? — в его голосе прозвучала откровенная насмешка. — Они удивительно хорошо работают. Прямо-таки рьяно. И что здесь будет?
— Нет, Билл, — я решительно покачал головой. — С поверженным врагом мы не воюем. Если выяснится, что кто-то из них участвовал в зверствах против мирного населения или военнопленных, его будут судить так же, как и за преступления, совершённые уже здесь, в плену. А хорошо они работают по другим причинам.
Я помолчал, подбирая слова.
— Ударники производства получают дополнительную порцию хлеба и могут отправить весточку домой через нейтральные страны. Это мощный стимул для человека, оторванного от семьи. А работают они на восстановлении здания обкома и горкома партии.
Билл удивлённо хмыкнул и покачал головой:
— Это мудрое решение, — он ещё раз внимательно окинул взглядом пленных немцев, работающих в котловане. — Никто из них даже в самом страшном сне не мог себе представить, что они будут восстанавливать разрушенные ими же русские города. А в Сталинграде вообще обком вашей коммунистической партии. Ирония судьбы.
После обкома мы подъехали к будущему медицинскому кварталу, он находился, по сути, через дорогу, которую как раз расчищали черкасовцы.
— Здесь, — я указал на место будущего медицинского института, где уже шли строительные работы, — мы начали восстановление Сталинградского медицинского института. Осенью здесь начнутся занятия.
— Георгий, то, что вы говорите, невероятно, — Билл растерянно развел руками. — У меня в голове не укладывается. Город лежит в руинах, а вы уже думаете об институтах, об учебе… — он замолчал, а потом тихо добавил: — Теперь я понимаю дядю. Понимаю, о чем он говорил все эти годы.
А потом я показал Биллу посаженный совсем недавно тополь, которому суждено будет стать одним из символов великого города. Слов у нашего американского гостя не нашлось, он только развел руками.
Дом Павлова Билл воспринял уже спокойнее и сдержаннее, лишь сказал мне, что знает, что это за место. Не так давно об этом доме вышел большой репортаж в «Красной звезде», и статья попала даже в западную прессу.
А потом мы приехали в Блиндажный. Времени было в обрез, но мне всё равно хотелось показать его нашему гостю: показать, как мы живём, как обустраиваем быт среди руин.
Билл вышел из машины, с трудом разминая затекшие ноги, и я показал ему нашу школу.
— Вот это, Билл, по сути, первая по-настоящему восстановленная школа в Сталинграде, — я не скрывал гордости в голосе. — Она открылась сегодня. В ней начали набирать детей на новый учебный год. Сейчас, летом, здесь будет летний пионерский лагерь — это как у вас бойскауты. Рядом мы заканчиваем восстановление здания, в котором разместились больница и детский сад. Они тоже уже начали работать, принимают первых пациентов и детей. А вон там, в сторону Волги, — я показал рукой направление, — блиндажи, наши и немецкие. Мы их хорошо отремонтировали и живём в них. В одном из них живу я.
Экскурсия в Блиндажный стала последней каплей, добившей Билла. Он опять наотрез отказался пройтись, покачал головой и задал мне неожиданный вопрос:
— Георгий, это всё, что ты хотел мне показать, или есть что-то ещё?
— Я хочу показать тебе, как мы строим новый Сталинград, — ответил я. — Это не займёт много времени, а оттуда мы сразу поедем на аэродром.
Восстанавливающийся Верхний посёлок Тракторного уже производил сильное впечатление. Площадь Дзержинского была почти приведена в порядок, все развалины разобраны, и почти на всех зданиях, выходящих на неё, кипела работа. Почти завершены были работы над центральным входом на завод и над воротами монтировали новую вывеску.
Два наших новых панельных дома, уже построенный и ещё монтируемый, сразу бросались в глаза. Что это за дома, было понятно без слов, и Билл, скорее всего, прекрасно понимал, зачем я привёз его сюда. Это было будущее, которое уже становилось настоящим.
В Гумрак из Верхнего посёлка мы поехали через Спартановку. Перед отъездом я распорядился позвонить Виктору Семёновичу, чтобы он сообщил на аэродром, что мы возвращаемся и скоро будем на месте.
Пленные немцы очень интенсивно работали на мосту через Мечётку, и по нему, строго соблюдая скоростной режим, без проблем проезжали «эмки». Мост был почти полностью восстановлен, ещё одно такое значимое и полезнейшее достижение.
На съезде с моста я увидел знакомого сержанта, который командовал конвоем в момент нашего знакомства с «юными» мстителями, и приказал Михаилу остановиться.
  
Сержант узнал нашу машину, видимо, ещё в тот момент, когда мы проезжали по мосту, и, когда я вышел из неё, уже бежал ко мне, на ходу поправляя форму.
— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! — по уставу вытянулся он передо мной, попытавшись щёлкнуть каблуками.
— Здравствуйте, товарищ сержант, — ответил я. — Как служба?