Любовь на переломе

Рядом с этим монолитом, словно изящная тень, возникла мать, Диана Сергеевна. Её стройная фигурка в лёгком платье казалась особенно хрупкой на фоне отцовской массивности, а на молодом, не по годам, лице читалась буря сдержанных эмоций. Директор школы, преподаватель словесности— она несла в эту стерильную палату весь пафос и трагедию мирового словесного канона.
Она присела на стул у кровати, и её движение было похоже на начало важного диалога в пьесе.
  
– Как ты, Тоша? – голос дрогнул, а взгляд тревожно выискивал в его глазах правду. – Мы вчера приходили, но тебя… усыпили. Чтобы не мучился.
Антон слабо улыбнулся:
– Всё нормально, мам. Уже легче.
– Точно? – отчеканила она, не веря.
– Да-да, всё в порядке.
– Хорошо, – вздохнула она, собираясь с силами. – Я хотела отложить этот разговор. Но если ты в форме… то лучше сейчас.
– Мам, может, не надо? – попытался отшутиться Антон. – Вряд ли ты найдёшь аргументы, которых моя совесть уже сама себе не предъявила.
Его взгляд переметнулся к отцу, замершему за материнской спиной, как монумент. Тот, поймав этот взгляд, совершил сложный маневр: выдвинул вперёд ладонь, будто говоря «стоп», и при этом едва заметно, но очень выразительно покачал головой. Посыл был ясен: «Остановить её невозможно. Просто слушай». На лице Антона появилось покорное смирение грешника на исповеди.
– Вчера ко мне приходила Женечка, моя лапочка! – начала мать, и голос её зазвенел обидой и праведным гневом. – И скажу прямо, она шокирована! Да-да, именно шокирована твоим… предательством! – Она выдержала паузу, давая слову нависнуть в воздухе. – Объясни мне, чего тебе не хватает? Умница, красавица, блестящий хирург! Она ведь отца твоего с того света вытащила, когда он был тенью от человека! А теперь взгляни на него – огурчик, со скандинавскими палками расхаживает! Уважаемая женщина!
– Я это всё ценю, мам, – Антон сжал кулаки, чувствуя, как по его лицу разливается жгучий стыд. – Но сердцу не прикажешь…
Это была неправильная фраза, спичка, брошенная в бензин.
– У тебя нет сердца! – вскричала мать, и ее глаза, еще секунду назад полные слез, теперь метали молнии негодования. – И не только сердца! Но и вкуса, и ума, чтобы разбираться в людях! Предпочел ангела во плоти… просто какой-то смазливой, пустой красотке!
Голос ее дрогнул, и взгляд утонул где-то в солнечном пятне на окне, вызывая из небытия дорогие тени.
– Как вспомню ее глаза… чистые, доверчивые, как у ребенка. И ее смех… звонкий, как серебряный колокольчик. «Ах, мама! – говорила она, обнимая меня. – Я так благодарна, что вы подарили мне Антона, я так счастлива!»
Слезы, непослушные и жгучие, выкатились из ее глаз и медленно поползли по щекам, оставляя влажные следы.
Она всегда воспринимала жизнь как высокую драму, где каждый поступок имел вес и последствия. Отец же – как сложную, но увлекательную игру, полную абсурдных правил и остроумных лазеек. И пока в палате витал дух классической трагедии от Дианы Сергеевны, дух здорового цинизма от Сергея Петровича лишь молчаливо парил рядом, готовый в любой момент начать свою, многоходовую партию.
Мать, словно почувствовав этот немой всплеск энергии за спиной, обернулась и бросила на мужа укоризненный взгляд:
– Сергей, ты бы вмешался, как глава семьи! Или как адвокат! Защитил бы невестку, которой, между прочим, обязан жизнью. Ты же видишь – семья сына рушится! Внуки мои могут остаться… – голос её сорвался в трагическую трель.
Отец, в сущности, уже все знал, у сына не было от него секретов. Он принял тот факт, что Антон решил уйти от Жени к неизвестной девушке. Да, он обожал Женю, видел в ней эталон: ее осанка, ее ум, ее старомодная, идущая от родителей воспитанность – все в ней было правильно, надежно, как швейцарские часы. Но он был мужчиной и понимал сокрушительную механику мужского сердца. Он знал, что мужчина, по воле природы или рока, – существо полигамное. Он живет с одной женщиной, пока та держит в руках ключ от его страсти и комфорта. Иногда он тянет лямку долга и после того, как огонь погас, превратившись в золу привычки. Но это длится лишь до той поры, пока другая не коснется какой-то потаенной струны, не заставит кровь ударить в виски бешеным, неровным ритмом, от которого кружится голова и теряется рассудок. И тогда – выбор. Пойти путем тайны, оплетая жизнь паутиной лжи, или, распрямив плечи, разрубить узел одним честным, пусть и жестоким, ударом. Сергей Петрович знал гордый, прямолинейный нрав сына, для которого лицемерие было хуже трусости. Получается Антон не стал юлить. Он все сказал Жене и пытался уйти чтобы не лгать.
И тут врезался в диалог своим спокойным, глубоким баритоном. Его слово было тем грузом, что способен остановить раскачку корабля в шторм.
– Мать, ты не права. Каждый человек имеет право на свой выбор. И Антон – имеет, он мальчик уже взрослый. Ему решать и ему с этим жить. И зря ты так, заочно, неуважительно отзываешься о его девушке. Ты же ее в глаза не видела.
Антон и отец хорошо знали холерический темперамент Дианы Сергеевны. Ее гнев также быстро угасал, как и загорался. Они буквально видели, как эта буря на ее лице шла на убыль: спадал румянец, разжимались кулаки, взгляд из горящего становился просто усталым.
Она выдохнула, и вместе с воздухом из нее, казалось, вышло все напряжение.
– А впрочем… извини, сынок, – произнесла она тихо, смиряясь с неизбежным. – Действительно. Тебе жить. И тебе нести крест своих поступков. Но я тебя умоляю, подумай хорошенько. От добра добра не ищут…
Антон тут же взял ее холодную, хрупкую руку своей теплой и сильной ладонью. Он поймал ее взгляд, в котором теперь плескалась одна лишь материнская усталость и тревога, и поцеловал ее с такой нежностью и покорностью, что в них была и просьба о прощении, и обещание, и уверенность.
Глава 6
На лекциях он давно уже уловил ее взгляд – томный, призывный, настоянный на чистом студенческом любопытстве и чём-то ещё, более тёплом. Но стоило только ему повернуть голову и встретиться с ней глазами, как этот взгляд мгновенно становился нейтральным, академически отстранённым и устремлялся куда-нибудь в сторону потолочной розетки или на голубя за окном, изучающего с карниза основы архитектурного стиля. Третьекурсница. Мария Иванова. Из какого-то поселка в Подмосковье, что пахнет соснами, озером, мокрым лугом и бесконечностью проселочных дорог. Плоть от плоти, кровь от крови матушки-России, явленная перед ним во всей своей смущающей и трогательной красе.
Он отдавал себе отчёт в своей внешности – той, что заставляла женщин на совещании терять нить мысли, а в кафе случайных собеседниц чуть дольше обычного задерживать взгляд. Он не гордился этим, не выставлял напоказ, принимал как данность – спокойно и почти с научной отстранённостью. Он был не виноват. Такова была генетическая лотерея.
Его отец был мужчиной импозантным и статным, словно соседшим со старинного портрета: угольно-чёрные, с синеватым отливом «воронова крыла» волосы и рост, под два метра, перед которым невольно выпрямлялись спины. Мать в молодости была той самой классической красавицей: лицо с тонкими чертами, лёгкий румянец и главное – огромные, говорящие глаза цвета тёмного грозового неба. От отца он унаследовал тот самый гигантский рост и иссиня-чёрные волосы, а от матери – её пронзительные тёмно-голубые глаза, которые смотрели на мир с холодноватым, изучающим спокойствием.
  
Его тело было отточенным инструментом, за которым он ухаживал с методичной дисциплиной. Футбол по субботам выплёскивал адреналин, утренние пробежки по парку будили город, а трижды в неделю стальной гул тренажёрного зала и гладь бассейна поддерживали мускулатуру в состоянии идеальной собранности. Культ здорового образа жизни был семейным кредо, и потому его фигура – поджарая, широкая в плечах, с лёгким рельефом мышц – оставалась практически неизменной со времён армейской службы.