Любовь на переломе

Женя была по натуре добрая, доверчивая, кристально порядочная женщина. Но в ней дремала гроза. Она вспыхивала, как спичка, едва почуяв несправедливость, ложь или попытку ее унизить. И тогда на несколько мгновений эта хрупкая женщина превращалась в яростного и беспощадного тасманийского дьявола, готового разорвать обидчика в клочья. Ее небольшой кулачок, сжимаясь от злости, становился твердым и болезненным булыжником. Но ярость ее была краткой, как летняя гроза над полем – шумная, ослепительная и быстротечная. Стихала она так же внезапно, на смену приходила тяжелая, удушающая туча раскаяния. Она чувствовала себя виноватой всегда, даже когда была тысячу раз права, и тут же начинала судорожно искать пути к примирению.
  
Он был уверен, что сейчас она считает себя виноватой за то, что буквально заперла его дома, как матерого преступника, без суда и следствия. Чувствовала, что переборщила.
А вот и Дочка! Его первоклассница, его принцесса. Она застыла у порога в этом нелепо большом халате, накинутом поверх синего, отглаженного платьица с кружевным воротничком. Материнские бездонные голубые глаза и его собственные, угольные, непослушные волосы. Она не бросилась к нему с криком «Папа!» и привычными обнимашками, а стояла, прислонившись к косяку, и всем своим маленьким, чутким сердечком ощущала: неладно что-то в Датском королевстве. Ее папа, этот гигантский, надежный король с пышными, как у моржа, усами, явно натворил что-то ужасное, раз низвергнут с трона и заточен на этой узкой, скрипучей койке.
– Леночка, иди обними папу, – мягко подтолкнула ее жена. – Он будет хорошим.
Девочка будто сорвалась с пружины – бросилась к кровати и впилась в него, маленький теплый комочек, пахнущий молоком, шоколадной печенькой и детством. Антон прижал ее к себе, ощутил под щекой шелк ее волос, и сердце, сжатое в ледяной тисках, на мгновение дрогнуло и застучало веселее, по-прежнему.
– Папа будет очень хорошим, милым и добродетельным дней тридцать, это гарантия! – начала заводиться Женя, и в ее голосе вновь зазвенел знакомый металл. Вспомнилась вся накипевшая боль. – Трудно что-нибудь выкинуть, лежа без движения, на больничной койке!
– Он на работу не сможет ходить, да? – спросила дочка, уткнувшись носом в отцовскую рубашку и придя к гениальному выводу самостоятельно.
– Да, и на вторую работу – тоже, – сухо отрезала мать.
– А что у папы две работы? – глаза Лены округлились от изумления.
– Да, Леночка! Папа не щадит себя, – голос Жени дрогнул. – Иди, погуляй в коридоре, там на столике журналы с картинками. Нам с папой нужно поговорить.
Девочка послушно скользнула с кровати и вышла, шурша огромными полами халата. Дверь прикрылась с тихим щелчком.
– Женя, – его голос прозвучал приглушенно, словно доносился из-под толщи воды. Он откинулся на подушки, веки тяжело сомкнулись, но под ними все еще метались тени вчерашней сцены. В висках забился тупой, неумолимый молоток. – Что это… что это вообще было вчера? – фраза вышла не вопросом, а стоном. Он с усилием приоткрыл глаза, и его взгляд, затуманенный лекарствами и усталостью, упал на нее. – Что за детский сад? Неужели ты всерьез думаешь, что можно что-то остановить такими… жестами отчаяния?
– Подлец, ты Шаваров!
Слово вырвалось у нее не криком, а ледяным шепотом, который обжег тишину палаты сильнее любого вопля. Она называла его «Шаваров» только так – отчеканивая каждый слог, превращая фамилию в обвинительный приговор, когда считала его виноватым. Слово повисло между ними, острое и неотвратимое, как лезвие.
– Ты подлец, Шаваров, – повторила она, и ее голос, обычно такой ровный и уверенный, дал трещину. – У твоих детей… – она сделала спазматический глоток воздуха, – …безответственный, развратный отец!
Слезы, предательски выступившие, она смахивала тыльной стороной ладони с яростной, почти неистовой резкостью, будто сражалась не с горем, а с роем ядовитых насекомых. Ее взгляд упал на зеленую стену, на бесстрастный монитор, и она горько, с обреченностью, качнула головой.
– О, Боже… Я уже где-то читала эту фразу.
Он стиснул зубы, чувствуя, как адреналин пробивается сквозь лекарственную завесу.
– Может быть, и развратный, – его голос стал низким, хриплым, – но не безответственный. Не играй в эти игры, Женя. Ты знаешь. Ты лучше всех знаешь, что дети для меня – это все. Они ни в чем не нуждались. Никогда. Им будет хватать всего. Всегда.
– Им, прежде всего, не хватает отца! – она выпрямилась, и ее фигура, такая хрупкая на фоне больничной громады, вдруг обрела несгибаемую силу. – Им нужен пример. А не… тень, мечущаяся между двумя домами.
Она медленно, с показным, почти ритуальным спокойствием, провела обеими ладонями от висков к затылку, поправляя безупречно гладкие, русые волосы, собранные в тугой пучок. И в этом движении было что-то от прощания. Будто она не просто поправляла прическу, а затягивала последний узел. Злость в ее глазах погасла, испарилась, оставив после себя холодную, бездонную пустыню разочарования.
– Эх, Шаваров… – ее выдох был подобен струйке дыма от сгоревшего костра. – А я… я ведь всегда так гордилась тобой. Лета… будет на седьмом небе, узнав о твоем… «перерождении». – Она изобразила в воздухе саркастические кавычки, и этот жест был унизительнее любой тирады. – Я в шоке. Это ты? Тот самый человек, который мог собирать пазлы с детьми до полуночи? Променять это… на сиюминутное либидо? На юбку?
Он резко дернулся, губы уже раскрылись для нового взрыва, для оправданий, которые кипели в нем кислотой.
Но она опередила. Ее рука резко взметнулась – не прося, а повелевая остановиться. И на ее губах появилась та самая улыбка. Та, что когда-то сводила его с ума своей загадочностью, а сейчас резала, как стекло. Строгая и ироничная. Улыбка женщины, которая знает конец спектакля, пока ты еще смотришь начало.
– Успокойся, Антоша, – голос ее стал мягким, почти материнским, и от этого стало только страшнее. – Ух, как у тебя загорелись глаза! Весь твой холерический нрав, который ты десятилетиями в себе душил, будто в смирительной рубашке… Он никуда не делся. Ты думал, ты его победил? Не вышло. Природу не обманешь. Ты сейчас наговоришь такого… наломаешь таких дров, что потом годами будешь собирать щепки. А я… – она прижала ладонь к груди, и в ее глазах блеснула неподдельная, страшная боль, – …я, в отличие от тебя, все еще люблю. Да, да, даже после этого. Даже сейчас. И у меня за тебя… душа болит. Так что сделай мне одолжение – пощади ее. Не произноси ни слова. Просто помолчи. Подумай. Что такое семья. Что такое мы, прошедшие через все. И стоит ли это все – доверие, историю, эти жизни ломать ради кратковременной страсти? У тебя уйма времени. Ты… ты болен, Антон. И в прямом, и в переносном смысле. И… я умолкаю.
Последние слова она произнесла уже шепотом, обрывающимся. И, словно у нее выдернули стержень, она тяжело опустилась на жесткий пластиковый стул у кровати. Ее элегантный силуэт съежился, сломался.
В палате воцарилась тишина. Не просто отсутствие звуков, а густая, плотная субстанция, в которой тонули остатки их слов. Ее нарушало только мерное, бездушное пи-и-и… пи-и-и… кардиомонитора, отсчитывающее секунды этой новой, уродливой реальности.
  
– Я поговорила с медсестрой, – наконец произнесла она уже обычным, бытовым тоном, развязывая сумку. – Она тебе подогреет еду, когда захочешь есть. Сказала, чтобы ты не стеснялся, нажимал на кнопку. А вот, кстати, и она.
Глава 5
Через час после ухода Жени, как по расписанию важнейшего совещания, явились родители. Первым, заполнив собой двусмысленное больничное пространство, переступил порог отец, Сергей Петрович. Его синий летний костюм сидел с безупречной, почти вызывающей строгостью, а осанка и медленный, веский взгляд вокруг недвусмысленно намекали на высший генеральский чин. Он и впрямь был высечен из цельного гранита самоуверенности, вот только вместо лаврового венка победителя его регалиями были элитные часы на запястье и тонкая папка из мягчайшей кожи. Генерал от юриспруденции. Он был владельцем и управляющим директором сети адвокатских компаний. Его клиентура – телезвёзды, медиамагнаты, артисты – платила ему безумные деньги не столько за защиту в суде, сколько за умение не допускать сам факт публичного разбирательства. Он был непревзойдённым мастером тихих, изящных сделок, виртуозом, который сводил огонь скандала к изящной струйке дыма от сигары в закрытом клубе. Хотя, если схватка в зале суда становилась неизбежной, он превращался в грозного бойца: его речи были выверенным спектаклем, где безупречная логика соседствовала с актёрским пафосом, а железная доказательная база – с обезоруживающей самоиронией. Недаром в юности он серьёзно метил в Щукинское училище; казалось, сцена суда стала для него достойной альтернативой.