"Фантастика 2025-143". Компиляция. Книги 1-31 (СИ)
— Здравствуйте, вы из амбулатории?
— Оттуда. Впустите?
— Да-да, конечно…
Она открыла калитку.
— Как девочка себя чувствует? — спросил я по пути к дому.
— Совсем плохая, — шмыгнула носом женщина. — Даже меня, мать родную, уже не узнаёт. В бреду лежит.
Псина на крыльце обнюхивает мои ноги и возвращается в прежнюю позу, положив большую кудлатую голову на передние лапы. Я даже немного позавидовал животине, для которой пределом мечтаний было поесть досыта и совокупиться с какой-нибудь безотказной сучкой. Всё же намного проще жить не умом, а инстинктами, не захламляя свою голову разными проблемами.
В сенях сбрасываю обувь и переобуваюсь в предложенные шлёпанцы. В зале вижу мальчонку лет пяти, тот что-то рисует в тетрадке, высунув от напряжения кончик языка. На нас он почти не обращает внимания.
Девочка лежит в дальней комнате, рядом с ней на краешке постели сидит ещё крепкая на вид немолодая женщина. Она вытирает потный лоб девочки, к которому прилипли русые волосы, и что-то тихо бормочет. Наше появление заставляет её обернуться.
— Умирает наша Машенька, — как о чём-то само собой разумеющимся, говорит ровным голосом бабуля. — Не доживёт до завтра. И вы ей уже не поможете.
Девчушка и впрямь выглядит неважно, дышит с хрипотцой, глаза закрыты, такое ощущение, что находится в бессознательном состоянии.
— Мама, ну что ты говоришь⁈ — восклицает приведшая меня женщина, а у самой на глазах выступают слёзы.
— То и говорю, Катерина, — продолжает бурчать бабка. — У меня брат в 43-м от воспаления лёгких так же умер. То, что на роду написано — не изменить. А у тебя сын ещё, есть ради кого жить.
— Так, ну-ка прекращайте панику разводить, — строго заявляю я, облачаясь в белый халат. — Нечего хоронить девочку раньше времени. Температуру когда последний раз измеряли?
— С час назад, — всхлипывает Катерина. — Тридцать девять и восемь.
— Ясно… Давно заболела?
— Третий день. С улицы прибежала вся мокрая после дождя, а на следующее утро уже температура и кашель. Мы ей аспирин давали, парацетамол — ничего не помогало, становилось только хуже…
— Ясно, — повторяю я.
Измеряю девочке температуру, хотя лоб такой горячий, что и так понятно — температура высокая. Так и есть — тридцать девять и семь. Кровь, что называется, кипит в венах.
По ходу дела со слов матери собираю анамнез, интересуюсь, был ли контакт с больными детьми, провожу осмотр, аускультацию, перкуссию. Обнаруживаю притупление перкуторного звука в нижних отделах.
М-да, судя по всему — крупозная пневмония. Девочка реально при смерти, сердце может остановиться в любую секунду. Довезём ли до Сердобска, вот в чём вопрос… И смогут ли там спасти девчушку? Впрочем, решение я для себя уже принял, а потому не собираюсь откладывать дело в долгий ящик в тот момент, когда на счету каждая минута, приближающая ребёнка к черте, из-за которой возврата нет.
Хотя, если честно, в каком-то смысле можно вернуться, так сказать, испытано на себе. Но всё равно свой диагноз озвучивать не спешу.
— Почему раньше врача не вызвали? — хмуро спрашиваю мать.
— Так думали, таблетками вылечим, — растерянно моргает она.
— И что, вылечили?
Я строго смотрю то на неё, то на сжавшую губы в ниточку бабку.
— Так, ладно, попрошу посторонних удалиться, когда понадобитесь — я вас позову. Нужно сделать кое-какие процедуры.
Мой голос магнетически действует на обеих женщин, хотя старшая покидает комнату с явной неохотой, продолжая бормотать себе что-то под нос. Когда дверь за ними закрывается, переводу взгляд на хрипло дышавшую девочку.
— Что же, милая приступим к операции по твоему спасению, — шепчу я, доставая ампулу со снотворным.
По идее, колоть надо антибиотик, но я сам сейчас буду вместо него, а вот поспать девочке будет не лишним. Колю в бедро, на ввод иглы под кожу пациентка никак не реагирует. Оно и понятно, она сейчас пребывает в бреду, и что там видит — можно только догадываться. Наверное, её можно без наркоза резать, и она не очнётся.
Я приподнимаю сорочку в васильках, обнажая только начавшую формироваться грудь, активирую браслет, кладу правую ладонь на грудную клетку, сосредоточенно смотрю на неё и закрываю глаза. Диагностика уже не нужна, и я мысленным взором наблюдаю, как привычные уже «паутинки» сразу же тянутся от ладони и пальцев к поражённым лёгким и под шум бьющих по отливу окна капель дождя начинают свою работу. В моих лёгких тут же появляется боль, становится тяжело дышать, и вроде бы повышается температура, но я знаю, что это нормально, всего лишь издержки производства, и что моей маленькой пациентке намного хуже. Моя энергия перекачивается, будто насосом, в тело девочки, и как обычно, время превращается в некую тягучую субстанцию. И только когда лёгкие с бронхами полностью очищены, «паутинки» исчезают, а я бессильно откидываюсь на спинку стула.
Открываю глаза не сразу, с минуту или две прислушиваюсь к собственным ощущениям. Симптомы пневмонии исчезли, но слабость невероятная, и традиционная тошнота, с которой я успешно справляюсь. Завтрак давно переварен и усвоен организмом, так что блевать получится если только желчью. Но я и этого себе не позволяю, а просто ровно дышу, и не делаю ни единого движения.
Наконец открываю глаза. Мария спит, хрипов уже не слышно, и я снова измеряю температур. Тридцать шесть и восемь. Практически норма.
Встаю со стула немного неуверенно, пол и потолок покачиваются, пытаясь поменяться местами. Ой, как же мне хреново-то… Ничего, ничего, зато девчонке жизнь спас, и это меня очень так хорошо утешает. Кто знает, может быть, в прежней истории она так и умерла, а в этой, глядишь, станет известным учёным или знаменитой на весь мир балериной.
Так, теперь, пока силы ещё есть думать, надо решить, что делать с ребёнком дальше. Логично вроде бы оставить тут, девочке уже практически ничего не угрожает, но всё же лучше хотя бы несколько дней за ней понаблюдать. Остаться тут я не могу, значит, придётся забирать с собой. Да и у Ряжской могут возникнуть вопросы. Как так, девочка вроде бы при смерти была, если верить её матери, а ты возвращаешься, Арсений Ильич, и заявляешь, что ребёнок абсолютно здоров. Кто врёт?
Ладно, придётся везти… Открываю дверь, вижу обращённые ко мне лица. Суровое бабкино, с надеждой во взгляде Катерины и любопытное пацанёнка.
— Думаю, это всего лишь бронхит. Ввёл девочке антибиотик, вроде бы ей стало получше. Мы её транспортируем в амбулаторию, пусть там полежит, подлечится.
В этот момент я покачиваюсь, опираясь рукой о дверной косяк, в глазах мелькают чёрные мушки. Трясу головой, возвращаясь в реальность.
— Вам плохо? — с тревогой в голосе спрашивает Катерина.
— Да есть немного… Не обращайте внимания.
А сам думаю, хватит ли у меня сил вместе с Семёнычем донести пациентку на носилках до машины. Не женщин же просить, неудобно как-то. Если только они соседа какого привлекут, так и то не факт, день-то рабочий, все в поле или ещё где, это всё больше старики по домам сидят, а на них рассчитывать вряд ли приходится. Так что через не могу, но помогаю своему водителю загрузить девочку в кузов «буханки», хоть и самого впору на носилки укладывать.
Дождь уже закончился и небо прояснилось, будто бы природа радуется вместе со мной удачному исходу дела. Катерина решает ехать с нами, я отказать не могу, это её право. Она садится на тянувшуюся вдоль салона скамью рядом с носилками, я же забираюсь на своё пассажирское место спереди и, как только УАЗ выезжает на трассу, сразу же отрубаюсь.
Это, скорее, не сон, а дремота, из которой я периодически выныриваю в реальность, чтобы обернуться и поглядеть, как там юная пациентка. Та спит, Катерина смотрит на неё, поглаживает кончиками пальцев то руку дочери, то голову, и я вырубаюсь снова. В итоге, когда добираемся до амбулатории, голова гудит, словно колокол, но самочувствие в целом немного получше. Оформляю девочку в палату на свободную койку, прошу дежурную сестру поставить капельницу с физраствором, от которого хуже точно не будет, а сам иду с докладом Ряжской, которая заканчивает накладывать швы на лоб мальчонке, грохнувшемуся с велосипеда.