Развод и женская месть (СИ)
— Матвей?
Тишина.
Я набираю. Один гудок. Второй. Пятый.
Гудки идут — никто не берёт.
Сердце в горле. Я уже почти кричу в трубку:
— Матвей, ты где? Что происходит?
Нет ответа.
Смотрю в пустоту. Становится холодно от тревоги.
Может случилось что-то? Может он…
Нет, нет. Не смей. Не вздумай.
В этот момент — вибрация.
Я смотрю на экран.
Матвей:
«У Иры начались роды. Я в родзале. Мам, держи за нас кулачки.»
Я сжала телефон в ладони так, что он хрустнул.
Роды.
Сейчас.
Она рожает. Этого ребёнка.
Ребёнка Саввы.
Я смотрю в одну точку. Ничего не чувствую.
Ни гнева. Ни боли. Только тупое, полное оцепенение.
Как будто я — не Кира. А оболочка.
И вдруг — всё начинает накрывать.
Сейчас.
Сейчас мой сын станет отцом.
Сейчас эта сука родит.
А я…
Я знаю, что это — не его ребёнок.
Что всё это — ложь, паутина, предательство.
Я поворачиваюсь. Медленно. Как под водой.
В голове только одно:
"Сказать. Сейчас. Прямо туда поехать и сказать."
Но…
Я вспоминаю, как он мне писал: «Мам, я в родзале» — со всей этой трепетной гордостью, радостью, страхом.
Я стою на месте. Прижимаю телефон к груди.
И говорю в тишину:
— Не сегодня. Не сегодня, Матвей. Радуйся. Пусть хотя бы сейчас ты будешь счастлив… Пусть у тебя будет одна ночь — до того, как мир рухнет.
***
Я не знала, куда себя деть. Вернулась домой в надежде, что его там нет и не ошиблась.
В квартире всё казалось чужим. Даже стены. Даже я сама. Всё — будто не моё.
Я достала телефон, пальцы дрожали. Открыла контакты. Прокрутила до «З». Зарема и набрала.
— Зарем... Ты дома?
— Привет. Да. А что?
— Можно я приеду? Просто… Я не могу быть одна.
— Конечно можно. Я сейчас чайник поставлю. Как раз с магазина вернулась. Приезжай.
Через двадцать минут я уже стояла у неё на пороге. Мы жили не особо далеко.
Зарема открыла мне в спортивных штанах и мягком свитере, волосы растрёпаны, без макияжа — настоящая, своя, живая. Я в неё вцепилась как в спасательный круг.
— Проходи. Всё уже готово.
На столе — чай, лимон, какие-то печенья. Я села. Сняла пальто. Помолчала. Она села рядом, не торопила.
— Кира…
— Я не знаю, как это сказать. Я…
— Просто говори.
И я начала.
Сначала — сбивчиво. Потом — уже без остановки.
Всё.
Про Иру. Про живот. Про Савву. Про переговорку. Про слова: «этот ребёнок мой» .
Про то, как сердце остановилось у двери.
Голос предательски дрожал, и слёзы стекали по щекам, но я не вытирала их.
Пусть катятся.
Пусть вытекут все.
Зарема молчала. Не перебивала. Только однажды, когда я всхлипнула:
— Он... он предал не только меня. Он предал сына.
— Да, — тихо сказала она. — Самым подлым образом.
— И что мне теперь делать, Зарем? Сказать Матвею? Или молчать? Дать им вот так дальше жить?
— Я не дам тебе совета. Это только ты можешь решить. Но ты не одна. Ты меня слышишь, Кир? Ты не одна.
— А я себя такой чувствую. Будто я последняя на этой грёбаной земле.
Мы долго сидели в тишине.
Чай остывал.
Печенье осталось нетронутым.
Она постелила мне на диване, сама ушла в спальню, но прежде, чем закрыть дверь, сказала:
— Ты можешь не спать. Можешь ходить, рыдать, что хочешь. Здесь можно всё. Здесь ты в безопасности.
И я действительно не спала.
Лежала, свернувшись на боку, и смотрела в темноту.
А потом, сквозь всё это горе, пришла одна единственная мысль, как огонёк:
Я выживу.
Я всё равно выживу.
С ним или без него. Но точно — не в этой лжи. И сына там не брошу.
ГЛАВА 11
Кира
Утро.
Тусклый свет через шторы.
На диване — мятая простыня, под головой чужая подушка.
Сначала — секундное забытьё.
Покой.
А потом всё, как холодная волна:
Живот Иры.
Ребёнок.
Переговорная.
Савва.
«Этот ребёнок мой».
Я медленно села.
Руки дрожали. Всё тело ломило от того, как я лежала, свернувшись, будто пряталась от мира. Но больше не хотелось прятаться.
На кухне был запах кофе. Зарема стояла у плиты в пижаме, на плече — полотенце.
— У тебя глаза совсем другие, — сказала она, повернувшись. — Как будто ночь тебя выжгла, а не просто прошла. — Возможно, так и есть. — Кофе хочешь? — Очень.
Она поставила кружку передо мной. Кофе был крепкий, с каплей молока — как я любила. И было что-то невыносимо болезненно тёплое в этом простом жесте.
В этот момент зазвонил телефон. Савва. Я не взяла.
Через минуту — снова. И снова. И снова. Пять, шесть, семь вызовов подряд. Я включила беззвучный. Телефон продолжал мигать.
— Он что, с ума сошёл? — пробормотала Зарема. — Возможно. — И что ты собираешься? — Пока — ничего. Я не знаю, что делать. Только знаю одно — я не хочу с ним говорить, пока не вернусь к себе. Не к роли жены, не к чьей-то половинке. К себе. — Тогда ты уже сделала первый шаг. — Сделала. Только страшно. — Конечно страшно. Но страшно — не значит "неправильно".
Я молча смотрела в кружку. Телефон лежал на столе. Савва. Снова. И снова. Потом — пауза. И смс:
«Где ты? Я волнуюсь, чёрт побери. Возьми трубку. Надо поговорить. Это важно. Я не хочу всё потерять. Я вспылил, прости. Кира, ответь».
Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри меня уже не рвётся ничего в клочья. Появлялась структура. Опора. Грусть — да. Гнев — конечно. Но и ясность. Новая. Ранее мне не знакомая.
— Зарем… — Ммм? — Я хочу поехать домой. Умыться. Сменить одежду. — Конечно. Так и нужно. Ночь прошла и слезы с ней вместе. — И потом… может быть, поеду к сыну. Не говорить всё, нет. Просто… быть рядом. А дальше посмотрим. Но я точно всё скажу.
Я допила кофе, медленно, будто это был обряд. Собралась. Обняла Зарему. Долго. Молча. Тепло.
В такси я смотрела в окно, а телефон снова завибрировал. Савва.
Я удалила вызов. Затем — включила режим "Не беспокоить". И точно не от страха. А от выбора. Я устала от него и его лжи.
***
Квартира встретила тишиной. Пахло выветрившимся кофе. Пахло вчерашней жизнью. Я сняла пальто, ботинки, медленно прошла в ванную. Посмотрела на себя в зеркало. Мешки под глазами, тусклая кожа, бледные губы.
Сняла кольцо. Молча. Без надрыва. Просто — взяла и сняла. На коже — бледный след, как от ожога. Смотрела на него долго. Потом положила кольцо в ящик. Закрыла.
На кухне — включила чайник. Хотела тишины. Хотела понять, кто я теперь. Но в голове — не умолкал голос Саввы. «Где ты?» «Не хочу всё потерять…» «Надо поговорить…»
Телефон молчал. Как будто понял — хватит. Я села у окна. И вдруг — смс от Матвея:
«Мам, не переживай, всё хорошо. Ты бабуля!».
Я сжала телефон в руке.
Как же хотелось закричать. Как же болело. Но я не закричала. Я сделала глоток чая. И просто сидела, прижав ладонь к груди. Бабуля… Спустя какое-то время я стояла перед шкафом. Долго. Смотрела на платья, блузки, костюмы. И вдруг — выбрала то самое ненавистное серое, шерстяное, с высоким воротником. Строгое. Одевалась, как на бой.
Зазвонил телефон. Савва.
Я взяла трубку.
Впервые. — Алло. — Кира… — Да. — Где ты была? — У Заремы. — Почему ты не отвечала? — Потому что не хотела. — Я волновался. — И я волновалась. Но не о тебе.
Пауза.
— Кира, нам надо поговорить. — Да. И мы поговорим. Но на моих условиях. И не дома.
Я повесила трубку. Собрала волосы в хвост. Взяла ключи. Поехала в роддом. Не заходить, нет. Просто быть рядом. Сидеть в машине, ждать, быть подальше, но не исчезать.