Жизнь Анны: Рабыня (ЛП)

Девин притянул меня к себе и прижал губами к моим — поцелуй быстрый, но властный. «Всё в порядке. Ты не знала. К тому же, сейчас здесь никого нет, так что проступок невелик. Я просто предупреждаю. За непослушание здесь наказывают. И наказывают сурово».
Затем его губы опустились на мой подбородок, а язык провёл горячую, влажную полосу по шее до ключицы. Я резко вдохнула, голова сама откинулась назад, подставляя ему горло. «Хорошая девочка, — пробормотал он мне в кожу, нежно покусывая. — Дай мне вести тебя». Острая, сладкая дрожь пробежала по всему телу. Я вцепилась пальцами в ткань его рубашки на груди, издав сдавленный стон. В ответ он снова прикусил мою ключицу, чуть сильнее.
  
«Нравится?» — его дыхание обжигало кожу.
«М-м…» — было всё, что я смогла выдавить, когда его ладони скользнули по моим рёбрам, забираясь под свитер. Крупные, тёплые пальцы нашли мои груди, а большие пальцы провели по соскам. Я вскрикнула от внезапного, яркого удара удовольствия. Они затвердели мгновенно, а спина выгнулась сама собой, жаждущая большего прикосновения, большего нажима.
Он резко отстранился. Я пошатнулась, потеряв опору, и едва устояла на ногах.
«Нам нужно вернуться в твою комнату, — сказал он, и его голос звучал сдавленно, хрипло. — И помни о своём поведении, Анна».
Он повернулся, щёлкнул выключателем, погрузив исполинский зал обратно во мрак, и распахнул дверь, жестом приглашая меня выйти первой. Внезапная прохлада коридора ударила в разгорячённую кожу, отрезвляя и напоминая: даже в игре здесь всегда есть правила, а за их нарушением следует расплата.
 ГЛАВА 4 
Как только дверь за нами закрылась, его тело прижалось к моей спине. Рука обвила талию, губы жадно впились в шею, горячие и влажные. Он потянул за косу, пока она не распустилась, и пальцы впились в волосы, распутывая пряди. Я почувствовала запах своего шампуня, когда он перекинул мои влажные волосы через плечо и вновь приник губами к затылку, посасывая кожу так, что у меня перехватило дыхание. Его ладони скользнули по рёбрам, а затем, умело, под свитер, к груди.
«Мне нравится, что на тебе нет лифчика». Его голос был низким, прямо в ухо. Он нежно обвёл ладонью контур груди, а затем взял соски между пальцев и сжал. Достаточно сильно, чтобы было больно. Но эта боль была приятной, острой, и я ахнула, выгибаясь в его руках.
«Тебе нравится?»
«Да…» — выдохнула я, и это было правдой.
Он снова сжал, затем покатал нежные бугорки между подушечками пальцев. Я откинула голову ему на плечо, подставляя горло для новых поцелуев. Его губы не заставили себя ждать.
«Мне нравится, какая ты отзывчивая, детка, — прошептал он, и его дыхание обожгло ухо. Снова лёгкое, щиплющее прикосновение к соскам. — Мне нравится, как ты забываешь о годах боли и просто… растворяешься. Ты у меня такая хорошая девочка».
От его слов по всему телу пробежала мелкая, сладкая дрожь. Никто не говорил мне таких вещей… сколько я себя помнила. Лучшее, что я слышала за эти годы — «Да, детка, классно трахаешься», или «Чёрт, какая у тебя задница», или что-то столь же грубое и безликое. Я впитывала его слова, эту похвалу, как высохшая земля — первый дождь. Впервые за бесконечно долгое время я почувствовала… нежность. Что-то похожее на любовь.
Я повернулась к нему лицом и сама нашла его губы, стараясь вложить в поцелуй всё, что не могла выразить словами. Слёзы снова подступили, горячие и неудержимые, смешиваясь с вкусом его поцелуя.
«Что случилось, малышка? Почему ты плачешь?» Он отстранился, поймал слезу большим пальцем. Его взгляд был пристальным, но не жёстким.
«Я… я…» Я начала и запнулась. Страх, древний и глубокий, сжал горло. Последний раз, когда я пыталась сказать ему что-то подобное… мне было шестнадцать, и ответом была пощёчина. Я попыталась отойти, отстраниться.
Но он не отпустил. Его руки мягко, но неумолимо удержали меня на месте. «Анна, пожалуйста. Скажи мне».
Такая просьба, произнесённая таким тоном, разбила последние внутренние заслоны. Детское обожание, которое я когда-то к нему испытывала, вспыхнуло с новой, болезненной силой. Я посмотрела прямо в его глаза, отчаянно желая, чтобы он понял.
«Я… я люблю тебя, Девин».
Он замер. И посмотрел на меня так, как не смотрел четыре долгих года. Так, как смотрел до. До того, как мир перевернулся. Моё сердце взмыло ввысь, безумно надеясь.
«Я тоже люблю тебя, Анна». Его голос был хриплым, сдавленным. Казалось, в нём боролись какие-то сильные, незнакомые ему эмоции. Он говорил тихо, почти боясь собственных слов. «Мне так жаль, что я заставил тебя пройти через всё это, любовь моя. Если бы был другой способ…» Он замолчал, сглотнув. «Каждый твой крик разрывал мне сердце. Каждый синяк, каждая слеза. Я ненавидел это. Поэтому я редко приходил. Я не мог вынести этого. Но так должно было быть. Ты должна была закалиться. Стать сильнее. Иначе они… они бы сожрали тебя заживо, не дав опомниться». Он тяжело, прерывисто вздохнул. «Мне так жаль, малышка. Прости меня. Но иначе было нельзя».
Слёзы текли по моим щекам уже ручьями, но теперь в них была не только моя боль. В них была боль за него. Мысль о том, что он, в каком-то извращённом смысле, страдал вместе со мной… она заставила сердце сжаться и в то же время наполнила его чем-то тёплым и безрассудным. Я полюбила его в этот момент ещё сильнее.
Он притянул мою голову к своей груди, крепко обнял, и я уткнулась лицом в ткань его рубашки, вдыхая его запах.
«Я люблю тебя, Анна. Так сильно люблю. И я так горжусь тобой. Ты стала сильной. Храброй. Ты стала всем, на что я надеялся. Даже больше».
Он отстранился, снова заглянув мне в глаза. Я заставила себя не отводить взгляд, хотя каждый инстинкт требовал покорно опустить голову.
«Я хочу загладить свою вину, детка. За все потерянные годы. Вспомни что-нибудь… что-нибудь, что я могу для тебя сделать?»
В памяти всплыли обрывки: запах кулис, жгучий свет софитов, нежные руки мамы, поправляющей пачку… «Щелкунчик». Их последний вечер. Я сглотнула ком в горле.
«Балет, — прошептала я после паузы. — Можно мне… заниматься чаще? И, может быть… может быть, снова выступить?»
Он слегка склонил голову, не отрывая взгляда.
«Или… не обязательно выступать, — поспешно добавила я, испугавшись собственной дерзости. — Просто… ещё одно занятие в неделю? Или… если здесь найдётся комната, где я могла бы танцевать одна. С музыкой». Я опустила глаза на пуговицы его рубашки, едва дыша, вопреки всему надеясь.
Эти два занятия в неделю были моей единственной соломинкой, ниточкой, связывающей с миром до «гаража», с девочкой, которой я была. Танец напоминал мне о родителях. О счастье. В последний год я почти перестала стараться — какой смысл? Но сейчас… неужели это возможно? Выйти на сцену, раствориться в музыке и движении… Я чувствовала себя утопающей, увидевшей солнечный свет сквозь толщу воды. Танец был для меня жизнью.
Девин замолчал. Надолго. Я робко взглянула на его лицо. Он смотрел куда-то в пустоту, будто что-то вспоминая или обдумывая. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь разрушить хрупкую надежду.
Минуты тянулись мучительно. Я уже начала вытирать слёзы, готовясь к отказу, к гневу, к тому, что моя просьба покажется ему смешной и наглой. Сердце ныло. Как я посмела?
  
«Да, детка, — наконец сказал он, и его голос был мягким. — Думаю, я бы очень хотел снова увидеть, как ты танцуешь. Если твой педагог сочтёт, что ты готова. Я позвоню ему на следующей неделе, договорюсь».
Моё сердце забилось так, что, казалось, вырвется из груди. «О, Девин! Спасибо! Спасибо тебе!» Я встала на цыпочки и вновь поцеловала его, на этот раз со всей силой нахлынувшей благодарности и счастья. Он ответил на поцелуй, и в нём чувствовалось удовлетворение.