Жизнь Анны: Рабыня (ЛП)

И теперь мне предстояло спуститься в гараж. В темноту. В ту самую боль, от звуков которой я затыкала уши. Теперь это будет моя боль.
Я подняла глаза, всего на миг, украдкой. Они оба смотрели на меня. И в глазах Девина, сквозь ледяную маску Хозяина, на мгновение мелькнуло что-то ещё. Удовлетворение. Почти восторг.
Все идёт по его плану.
И от этой мысли стало ещё холоднее.
  
 ГЛАВА 1 
 Четыре года спустя. 
«Сядь».
Мое тело повинуется раньше, чем сознание. Оно помнит все — годы «уроков», каждую боль, каждый унизительный жест. Я опускаюсь на колени, спина прямая, взгляд опущен. Думать не нужно — только подчиняться. Иногда это даже притупляет боль. Иногда.
Хозяин Джек медленно проходит к дальней стене, где хранится его коллекция. Я слышу, как он останавливается, задерживается, а затем его шаги возвращаются ко мне. За спиной чувствую его присутствие — тяжелое, насыщенное молчанием. Что-то холодное и жесткое касается моей спины. Кнут. Он обвивает его вокруг моей шеи раз, другой, третий. Кожа сжимается, дыхание укорачивается.
Я закрываю глаза, пытаясь поймать ритм своего сердца. Оно бьется где-то в горле, бешено, беспомощно.
«Какова твоя цель в жизни, Анна?»
Голос звучит ровно, как всегда. Я повторяю заученное, слова, ставшие частью меня, как шрамы.
«Моя цель — доставлять сексуальное удовольствие любому мужчине, которого выберешь ты. Согласно его желаниям».
Он молчит. Я чувствую, как кнут чуть затягивается.
«А если он захочет причинить тебе боль?»
Глотаю. Страх сковывает горло.
«Моя боль не имеет значения. Важно лишь одно — удовлетворен ли он».
Он медленно кивает за моей спиной. Ответ правильный. Значит, будет передышка. Маленькая.
«Какова цель твоего оргазма?» — звучит следующий вопрос.
«Усилить удовольствие мужчины, с которым я занимаюсь сексом».
Слова горькие, как пепел. Но правдивые.
«Единственная цель моей жизни — доставлять мужчинам сексуальное удовольствие».
Голос дрожит на последнем слове. Не сдержалась. Мгновение — и я лечу назад, на грубый цементный пол, раскрашенный в тусклые цвета. Руки инстинктивно вскидываются, но он уже тянет меня за волосы через комнату, к арке. Кожа скребется о шершавую поверхность. Не сопротивляюсь. Бесполезно.
«Вверх».
Поднимаюсь, взгляд прикован к полу. Он обходит меня, и я сжимаюсь внутри, когда его палец проводит по свежим ссадинам на спине — следам вчерашнего «урока». Не шевелюсь.
«Руки вверх».
Поднимаю. Наручники щелкают, холодное железо смыкается вокруг запястий. Внутри что-то кричит, молит о пощаде, но я глушу этот голос. Хозяин Джек не знает пощады. Никогда.
Кнут свистит в воздухе. Первый удар обжигает соски. Я выгибаюсь, крик застревает в горле. Он бьет снова и снова, метко, методично, чередуя боль между ними. Пока голос не садится, не переходит в хрип.
Он снова рядом. Палец входит в меня грубо, без предупреждения. Я задыхаюсь.
«Ты знаешь, почему тебе нравится, когда я тебя трогаю, Анна? Даже если через минуту будешь кричать?»
«П-потому что я шлюха», — выдыхаю я.
«Именно». Его дыхание горячее на ухе. «Тебя возбуждает боль. Унижение. Ты существуешь для секса. И ни для чего больше».
Он двигает пальцем, и мое тело — предательское, жалкое — отзывается. Я хнычу, прижимаюсь, ненавидя себя за эту слабость. Он доводит меня до края и резко убирает руку. Обрыв. Пустота. Я обвисаю в наручниках, как тряпичная кукла. Он всегда прав. Всегда.
«Ты знаешь, какой завтра день?» — его голос прорезает тишину.
Поднимаю взгляд. В глазах — туман усталости. Качаю головой.
«Двенадцатое мая, детка».
Двенадцатое мая. Дата крутится в голове, бессмысленная. Пока не щелкает.
Мой день рождения. Мне исполняется двадцать лет.
«День рождения», — хрипло выдавливаю я.
«Да. А это значит, обучение закончено. Завтра ты переезжаешь к хозяину Девину».
Внутри все леденеет. Хозяин Девин.
Джек смеется — сухой, неприятный звук. «Если ты думала, что здесь было плохо…»
Я дрожу. Хочу умолять остаться. Как бы ни был ужасен Джек, Девин — это нечто иное. Нечеловеческое. Вспоминаются другие стены, другие руки, боль, после которой не просыпаешься тем же. Вспоминается нож в ванной, и капли на полу, и ярость Джека, когда он нашел меня. Потом — поездка к Девину. И Йен. И та боль, которая стирала все мысли, оставляя только животный ужас.
Я не пыталась больше. Он доказал — выхода нет.
Джек снимает наручники. Я падаю на колени.
«Пожалуйста… не отправляй меня к нему», — шепчу, сама не веря своей дерзости.
Кашель разрывает горло, саднящее от криков.
«Ты не хочешь уходить от меня?» — в его голосе сквозит насмешка.
Качаю головой, не в силах вымолвить больше.
«Девин тебя хорошо отучил, да?» — усмехается он.
Я смотрю в пол.
«Это не мое решение, Анна. Ты всегда принадлежала ему. Я лишь… подготовил тебя».
Он хватает меня за волосы, поднимает. Боль острая, унизительная.
«Не умоляй. Это отвратительно».
Удар по лицу. Пол уходит из-под ног. Щека горит. Слезы текут сами, я не пытаюсь их сдержать. Поднимаюсь на колени, складываю руки. Старая, выученная поза.
«Да, хозяин Джек».
«Вставай. Ложись на стол».
Поднимаюсь на шатких ногах. Он идет к запертому шкафу — своему «сундуку с сокровищами». Оттуда он достает самое страшное. Я спешу к столу, холодному и знакомому. Он возвращается. В его руке — нож.
«Не бойся, — говорит он, и в голосе звучит почти нежность, от которой мурашки бегут по коже. — Я позабочусь, чтобы ты выспалась и отдохнула перед дорогой».
Последняя ночь. Последние часы. А завтра — Девин.
И я ловлю себя на мысли, которая проносится, черная и быстрая: может, лучше бы тогда тот нож не подвел.
 ГЛАВА 2 
Я проснулась от крика. Голос хозяина Джека, рвущийся сверху, сквозь потолок. Сердце вколотилось в ребра, тело вскочило с матраса само — и застыло в мучительной гримасе, когда кожа на спине оторвалась от простыни, прилипшей к заживающим порезам. Обернулась: на белой ткани — ржавые разводы. Кровь. Но на коже — лишь розовые следы. Как всегда.
Шаги наверху. Ступенька скрипнула. У меня есть секунды.
Я сорвалась с места, ноги сами понесли к привычной точке на полу, где я должна стоять по утрам. Скользнула на колени, выпрямила спину, опустила взгляд — в тот самый миг, когда его нога ступила на последнюю ступеньку лестницы в гараж. Грудь вздымалась, горло сжималось. Я чувствовала его взгляд на себе — тяжелый, оценивающий. И затем — почти осязаемое разочарование, когда он не нашел повода.
«Ты выглядишь отвратительно».
Его коричневые кожаные туфли остановились прямо перед моим лицом. Я затаила дыхание.
«Прими душ. Вымой голову. Оденься. Сегодня утром ты должна выглядеть презентабельно. Не торопись. Сделай все как следует».
Он развернулся. Каблуки щелкнули по цементу.
«Когда закончишь — наверх».
Я осталась сидеть, уставившись в то место на полу, где только что были его ноги. Презентабельно. Не торопись. Уловка? Провокация, чтобы потом наказать за медлительность? Осторожно подняла взгляд — его уже не было. Прикусила губу, поднялась. Прислушалась. Тишина.
Странное приказание. Ему никогда не было дела до того, как я выгляжу. Лишь бы была чистая. Лишь бы готовая.
В ванной замерла у душа, выглянула за дверь. Сверху доносился звук кофемолки, затем — запах кофе. Он заваривал себе. Значит, время есть.
Я сделала, как велел: мыла волосы шампунем и кондиционером, долго и тщательно смывала засохшую кровь с ног и спины. Время растягивалось, живот сжимался в тугой узел. Я ждала, что в любой момент дверь распахнется и он ворвется сюда, вытащит меня мокрую и накажет за то, что трачу его время. Но — ничего.
  
Вытерлась грубым полотенцем, заплела волосы в тугую косу — он любил, когда их можно схватить. Надела единственное, что у меня было, кроме прозрачных «танцевальных» тряпок: старые джинсы и синюю футболку. И поднялась наверх.