Саломея
При упоминании о душевных беседах Аксёль два стальных зубчика из своего палаческого набора скрестил и позвенел ими друг о друга.
— Те мои господа даже не были в масках, — рассмеялся доктор. — Я видел в «Бедности» брата этого фон Мекка, ведь он такой же фон Мекк на самом деле, как ты или я. Его фамилия совсем другая, точно такая, как у знаменитых французских маршалов. Твой нумер первый… Я всё понял, просто хотел удостовериться.
— Считай, удостоверился. Да, их два брата, Густель и Гензель. Инкогнита проклятые. Они обделывают здесь свои дела, что-то вроде сухопутного пиратства. Старший брат — лучший друг папа нуар, и наш начальник Хрущов, несомненно, в доле, и все мы, и ты будешь. Ничего не изменилось по сравнению с тем, как они это делали в Москве, — они привозят жертву, якобы арестованного, и жертва, в ужасе от содержимого крепости, ну, и от меня… — Аксёль довольно хохотнул. — Подписывает в их пользу отказ от множества авуаров. Спроси у Прокопова — он всегда для них пишет, как самый толковый. У него и целая пачка заготовленных листов с отказами, куда нужно вписать только имя.
— Я понял. Давай вернёмся к Балкше. Она разыскала меня вчера и в двух словах рассказала, чего она хочет и что ты тоже с ними. Я понял, что в нашем с тобой доме время от времени играется некий спектакль, в котором все заняты — она, ты, Лопухины и даже обер-гофмаршал.
— Бери выше — в прошлый раз нас почтила присутствием принцесса Гессен-Гомбургская, — басом прошептал Аксёль. — Но ты верно сказал — это спектакль. И все это знают. Кроме разве что принцессы, посла и ещё парочки истеричных баб, принимающих фиглярство за чистую монету. Мы разыгрываем люциферитские мессы, ничуть в них не веря.
— Зачем же?
— Мода. В Париже сейчас, говорят, de rigueur — чёрные мессы. А наши модники тоже желают, чтобы у них было, как в Париже… Это, во‐первых. А во‐вторых, сам понимаешь — посол. У княгини Лопухиной, которая дочка старой Балкши, роман с цесарским послом, а преступная тайна свяжет любовников ещё крепче, у княгини откроются горизонты для шантажа. У них там сложная схема марионеточных верёвочек. Лопухина вся в руках у обер-гофмаршала, тот, в свою очередь, марионетка Остермана, а Остерман имеет преференции от цесарцев и желает получить в свои руки и нити, чтобы управлять их послом.
— Выходит, обер-гофмаршал продаёт свою метрессу — цесарскому послу?
— Уступает, но на время и задорого. Зато посол — отныне воск в его руках. Ты же поедешь сейчас домой? Я тоже вернусь пораньше, расскажу тебе, как там всё устроено и что придётся делать. Был ты прежде в театре?
— Я был лекарем в придворной труппе, — вспомнил доктор, — и, конечно, бывал за кулисами. Вправлял балеринам вывихи и заглядывал в горло оперным певицам. На одну так загляделся, что даже пришлось жениться.
— Ого! Тогда ты не потеряешься.
— Я буду ждать тебя дома.
Ван Геделе поднялся, надел шубу, шляпу, взял в руки саквояж и трость. Перчаток нигде не было. Вот где оставил?
— Хорошо, я приду и выдам тебе букет подробнейших инструкций… — Аксёль умиротворённо и задумчиво принялся натачивать кольцо на длинной ручке, страшно было подумать, для чего надобное. — И вместе посмеёмся…
— Ну, до свидания, учитель! — Доктор шагнул к обитой железом двери. — Я, кажется, оставил перчатки в морге, пойду, заберу.
— Погоди!
Кат вскочил, отбросив страшное кольцо. Но поздно — доктор уже вышел, и лёгкие шаги его слышны были по коридору — всё дальше и дальше. Аксёль выругался, даже плюнул в сердцах и побежал за ним — но, увы, пришлось запирать дверь пытошной, и кат изрядно отстал.
Доктор, играя тросточкой, танцующим шагом спустился по лестнице в подвал — звонкое эхо как будто передразнивало, высмеивало ритмический рисунок его шагов.
Солнце только взошло, и розовые робкие лучи вползали, змеясь, под потолок морга из низких окон, смешиваясь с жёлтым светом свечей.
«Откуда свечи?» — удивился доктор, ведь они ушли с Прокоповым, и в морге оставался только мёртвый распопа.
Впрочем, распопа был на месте… Доктор спустился ниже — и его увидел. Покойнику — нелепый каламбур — не поздоровилось. Грудная клетка его была раскрыта, как матросский рундук, являя миру немудрёное содержимое в свете тех самых свечей. В головах у покойника как раз стоял тройной подсвечник. Внутренности в дрожащем свете мерцали, как жемчуга в шкатулке. Два человека, с ног до головы в чёрном, в блёкло-выцветше-чёрном, как у монахов или у шпионов, по очереди доставали из мёртвого тела эти жемчуга и безмолвно рассматривали. Оба они были в масках и в платках, скрывающих нижнюю часть лица, и в монашеских капюшонах, и в перчатках — не было ни вершка неприкрытой кожи. Они одновременно повернулись к доктору от своих сокровищ, и один кивнул, а другой отчего-то зашипел, как змея.
— Я всего лишь за своими перчатками!..
Ван Геделе сошёл в морг, обогнул труп и две замершие чёрные фигуры, взял с колоды перчатки, вернулся на лестничные ступени, поклонился… И всё. Мол, простите, если потревожил.
Господа переглянулись и снова принялись копаться во чреве покойника, будто никакого доктора в морге уже не было. Ван Геделе пожал плечами и взлетел по ступеням.
И столкнулся с Аксёлем — на самом верху, на повороте коридора.
— Уф, не успел, — вздохнул Аксёль.
— И что ещё делается в крепости, о чём я не знаю?
— Я не успел тебе сказать… — Аксёль обнял его за плечи и повёл по коридору, оглядываясь на солдат, кое-где дремлющих перед дверьми. — Ты понимаешь по-французски? А то по-русски и по-немецки здесь все знают.
— Я-то понимаю, удивительно, что ты…
— Я дворянин, — уже по-французски продолжил Аксёль. — Много пил, играл, убил человека на дуэли. Я был даже кулачным бойцом, прежде, чем принят был в каты. Но сейчас мы же не обо мне говорим.
— И кто эти господа?
— Алхимики.
— И что они делают?
— Я же сказал — алхимики. Они испытывают яды, на наших арестантах, на тех, кому и так подписан смертный приговор. Или противоядия… Я толком не знаю, стараюсь не вникать. Эта история не такая явная, как с инкогнито фон Мекк, и я даже точно не знаю, с кем у них условлено. Но точно на самом верху, ведь папа нуар без препятствий их пускает. Возможно, потом получает свою долю от плодов их экзерсисов.
— И кто они, не знаешь? Лейб-медики или простые лекари?
— Бог весть, никто не знает. Они как тени, то есть, то нет их, и я вообще не помню, чтобы они говорили. Их даже никак не зовут — оба они Рьен, господа Ничего.
Они уже прошли коридор и стояли у выхода на крыльцо.
— Что ещё осталось в крепости, о чём я не знаю? — опять спросил Ван Геделе.
— Теперь — ничего, рьен, — рассмеялся Аксёль и легонько подтолкнул доктора к выходу. — До свидания у нас дома. Я скоро буду.
— Красивые розы, — князь Волынский в домашнем халате, трепещущем и мерцающем, как чешуя дракона, ходил кругами по комнате, задрав голову, и вглядывался в свежеразрисованный плафон. — И девочка, художница, тоже красивая, жаль, не довелось мне поболтать с нею тет-а-тет!..
Дворецкий Базиль, идущий за хозяином след в след, как лиса за курицей — с бокалом в одной руке и с графином в другой, — ехидно сощурился.
— И вашу милость тут же окрутили бы, обженили наши и зареченские кумушки. Помните, как дело было с девицей Сушковой? И только заступничество премилостивого патрона спасло вас…
— Не напоминай, язва!..
Базиль наполнил бокальчик, из-за плеча подал, и князь выпил залпом. Снова запрокинул голову, вгляделся — розы были дивно хороши.
Из гостиной слышался трелью клавикорд, и девочки-княжны в два голоса пели:
Ах, всё противное,Не могу ни жить, ни умерети.Сердце тоскливое…Голоса сплетались, как серебряные змеи, невольно утягивая за собой — в пучину увитой водорослями памяти.
— О-о!.. — застонал князь, прижимая пальцы к вискам.