Саломея

И вознёсся по ступеням прочь, видать, в свою каморку.
— Не вздумай писать про сердечный бой! — Доктор отставил саквояж и трость в угол, снял перчатки, склонился над телом, не трогая, только глядя. — Это дикость. Пиши: прекращение сердцебиения и дыхания вследствие остановки течения жизненных соко… — Эти «жизненные соки» ещё с Лейдена его выручали, ведь приписать им можно было всё что душе угодно. — Видишь, он синий? Значит, задохся во сне. Пишем: угнетение дыхательной функции по причине природной слабости сердца. И всё. Сердечный бой…
  
— П-понял, — улыбнулся черноволосый лохматый Прокопов, и перо его весело поскакало по трепещущей бумаге, которую прижимал он пальцем.
— Присядь на колоду, — посоветовал доктор, благо свободных колод в морге оставалось аж три. — Вот, садись на перчатки.
И Ван Геделе бросил на мрамор две свои тёплые перчатки. Прокопов благодарно кивнул, тут же сел на них задом и продолжил записывать. Этот молчаливый, застенчивый, ясноглазый молодой канцелярист почему-то нравился доктору.
— Ты заикаешься с рождения или после испуга? — спросил он Прокопова.
Тот поднял голову от дрожащих на сквозняке листов и сказал — согласные натыкались в его речи друг на друга, как обыватели в очереди на паром:
— В д-детстве я свалился в к-колодец и с тех пор з-заика. Матушка моя г-говорила: «К-кто д-долго г-глядит в к-колодец — п-потом г-глядит из к-колодца».
— Забавно!.. — оценил Ван Геделе. — Так ты истерик. Я взялся бы вылечить тебя, коли не побоишься.
Он понял уже, что тюремный Леталь, по сути, ничем не занят — только подписывает протоколы осмотра трупов. Отчего было не развлечься, не сделать мимоходом доброе дело?
— К-когда? — только и спросил Прокопов.
— Да хоть завтра, — усмехнулся Ван Геделе, идея излечения заики, как либретто оперы — в общих чертах уже сложилась в его голове. — И ещё… Мы же можем пойти дописать протокол в кабинет к Хрущову? Всё равно протокол — для него. На покойника я уже всласть нагляделся, а холодно здесь — даже мне в шубе, а тебе и подавно.
— П-пойдём, — согласился Прокопов.
Этот молодой человек старательно экономил слова, чтобы не утруждать собеседника своим заиканием, и это показалось доктору трогательным.
В кабинете самого Хрущова не было, но гвардеец впустил их и даже помог устроиться за столом под портретом.
— А где его благородие? — спросил доктор.
— Выехал к нам, — отвечал гвардеец. — За ним сани послали, вот-вот прибудет.
Пока Прокопов писал, доктор ходил по комнате — взад, вперёд, наискосок — и взглядывал на портрет папа нуар. Всё-таки господин Ушаков внешне был очаровательный петиметр, если не знать о нём подробностей…
— Это что ещё тут? — На пороге появился высокий крупный господин, в плаще, в носатой бауте, весь тайна, самодовольство и гордыня. — А ну, брысь оба!
— Ты дописал? — спросил Прокопова доктор, поглядывая на гостя безо всякого трепета.
По прежнему опыту в московской «Бедности» он знал уже этот особенный сорт господ, в масках, в нарядах, тщившихся казаться скромными. Сухопутные приватиры… Доктору даже сперва показалось, что он и этого знает, но нет, тот, прежний, из «Бедности», из той его жизни, двигался легко, как танцор, а этот, здешний — грохотал сапогами, как военный.
Он вошёл в кабинет, угрожающе навис над столом:
— Вам надобно повторять?
Прокопов молча подманил доктора кивком, тот обошёл стол, нагнулся, расписался в протоколе. Канцелярист присыпал документ песочком, встал с места, поклонился и полез из-за стола.
— Герр фон Мекк, отчего вы их гоните? — от двери возгласил входящий Хрущов. — Не узнали Прокопова? Лучший наш писарь… Доктор, правда, новенький, но он алхимик, аптекарь — не гоните и его, может пригодиться.
Нарядный злюка фон Мекк отступил от стола, уселся на стул для просителей, закинув ногу на ногу. Доктор глядел на него, прищурясь, и внушительная фигура господина фон Мекка как будто мерцала перед его глазами — он, но вроде и не он…
— Я сегодня ни с чем, Николас, я так, по пути, — мягко прогудел из-под бауты голос фон Мекка. Увы, такая маска меняет голос, и не узнать… — Завтра прибудет карета, прошу, освободите ребят — на утро. А лучше — с ночи.
Хрущов коротко поклонился.
— Так точно. Вы сами изволите прибыть?
— Нет, мой брат. Его интерес, — повёл плечами фон Мекк.
«Брат!» — тут же выстрелило и у доктора. Конечно… всего лишь два человека, и похожие, и одновременно разные — братья.
Хрущов неслышно подошёл, приобнял доктора за плечи, как бы отгородившись с ним ото всех, и прошептал нежнейшим альтино:
— Папа нуар говорил о вас, что вы можете делать некие эликсиры. Вроде бы прежде, в «Бедности», вы смешали для него неплохую сыворотку правды. Сможете повторить такую же? Завтра, к утру, это не за жалованье, это отдельно оплачивается, я вас потом просвещу.
— Разве что к утру. Ночью я занят.
— К утру, мой друг. К ночи их и не будет, они вечно припаздывают… — Асессор сказал это совсем тихо, скосив глаза на неподвижного важного фон Мекка, и улыбнулся лукаво. — Я позову вас попозже, пока берите Прокопова и идите, а мы посекретничаем. Вы распопу описали, покойника?
— Уже…
— Славно. Идите…
Доктор взял саквояж, трость и вышел, и Прокопов со своим подносом — устремился следом.
В коридоре они с Прокоповым расстались, канцелярист попрощался и сбежал, а доктор по памяти, следуя по лесенкам и переходам, спустился в пытошную.
Кат Аксёль не скучал — протирал на тряпочке свой инструментарий, что-то полировал, что-то точил. Под дыбой плясал уютный невысокий огонёк — для тепла.
— Ну, спрашивай… — Аксёль приглашающе кивнул доктору на лавку. — Пытай меня. Обещаю не сильно запираться.
Ван Геделе сбросил с плеч шубу — в пытошной было даже жарко — и снял шляпу. Поставил трость, саквояж.
— Первый вопрос, — сказал он, усаживаясь. — Я желал бы сделать ставку на твоём тотализаторе.
— Внезапно! — Аксёль поднял голову от инструментов, так, что лысина заиграла в лучах, словно набалдашник трости. — Кого избрал?
— Под каким номером у вас идёт обер-гофмаршал?
— Ого! — румяная физиономия Аксёля изумлённо вытянулась. — Он же вроде прежде был твой патрон? Насолил — за что ты так его?
Ван Геделе отвечал, то ли смущённо, то ли зло:
— Нет, сознательно он мне зла не делал. И всё-таки я его ненавижу. Знаю, что нипочём мне его не уничтожить — мы на разных этажах, но мне полегче станет, если я хотя бы поставлю деньги на его падение.
Доктор с явным усилием проговорил свою страдающую, беззащитную ненависть, и Аксёль вдруг его понял и сказал с сочувствием, положив квадратную лапищу на рукав Ван Геделе:
— Я знаю, как это — нести зло в ладонях, у самого сердца, год за годом. Сам никак не выпущу из рук подобную ношу.
— Кого?
— Прости, позволь не ответить. Я не так хорошо пока тебя знаю. А обер-гофмаршал — четвёрка. Сколько ты хочешь поставить? Или, может, хочешь в паре — если падёт один, падёт и второй. К нему хорошая пара — как в рифму, знаешь?
— Я знаю, — усмехнулся Ван Геделе, — но против его пары я как раз ничего не имею. Не стоит, вот, возьми гривенник — за него одного.
— Принято, — кат взял с его руки монету. — Он фигура невесомая, никто на него, кроме тебя, не делал ставок. Если сбудется, ты банк возьмёшь. Как я когда-то, в тридцатом.
— А на кого ты ставил?
— Я всегда ставлю — на нумер один. Тогда был нумер один — Ванечка Долгорукой. В тридцать четвёртом нумером один был первый Лёвенвольд, но он сам помер, я продулся. А сейчас — ну, угадай, кто у нас сейчас первый?
— Кстати, вот и второй мой вопрос. У Хрущова в кабинете сидит такой — фон Мекк. Итак, что же делается в крепости — чего я не знаю?
  
— А точно ты того не знаешь? Ты прежде был в «Бедности», неужели не приезжали к вам такие господа, в масках и на чёрной карете, и не привозили с собой арестованных с мешком на голове? И эти арестованные не подписывали у вас после душевных бесед отказ от собственности?