Саломея

Пётр умер, умерла Екатерина, и звезда балованной дочки мгновенно закатилась. Но Артемий Волынский остался верен прежней дружбе — просто от того, что запас карман не трёт. И, как старый картёжник, он знал, что козырем может когда-нибудь да сделаться любая карта.
А для Лисавет он был талисман, человек из детства, из le règne de papa, и всем своим видом напоминал о прежней воле, о всём хорошем, что было и прошло. Ведь нынешняя воля её была — муляж, как те восковые яблоки в вазах, ничего не значила, ничего не стоила, ничего не обещала.
  
— Во всём ты, батюшка, нашего герцога повторяешь, — цесаревна вышла к гостю, ещё сонная, с чуть припухшими веками, округлая и грациозная, словно английская глазастая кошка. — Где он, туда и ты. Он ко мне повадился хаживать — и ты зачастил. Верно говорят, что скоро везде ты его заменишь. И не только со мною рядом…
— Дайте угадаю… — Волынский поцеловал протянутые к нему пухлые, с младенческими перетяжками, руки. — Тот недавний санный след, что пролёг от вашего дома, он от саночек посла Шетарди?
— Как в воду глядишь! — рассмеялась Лисавет. — Примчался раненько, разбудил нас. Садись, Тёма, в ногах правды нет. — Она уселась в кресло и жестом пригласила гостя в соседнее. — Ты свои мне сплетни расскажешь, я тебе — те, что Шетарди для меня в клюве принёс.
— Я сплетенками небогат, — притворно вздохнул Волынский, — всё больше по политике, а вашему высочеству она скучна. Вот разве что… Принц Антон Браунгшвейгский с тех пор, как юная принцесса Анна предпочла его юнгер-дюку Петеру Бирону, на радостях демонстрирует при дворе дерзостную фронду. Герцог наш не переносит чёрного цвета — так принц Антон который день при дворе в чёрном. И так забавно рычит, когда ему напоминают про придворный регламент!.. Мол, отныне регламент ему не указ.
— Признайся, Тёма, ты его вдохновил?
Артемий Петрович потупил глаза, невинно поднял брови, давая понять, что да, но не произнося вслух.
— А у меня сплетенка тоже про герцога, — проговорила цесаревна, — сплетенка-загадка. Вот послушай. Шетарди, едва лишь вручил свои грамоты, устремился дружить с нашими высокими персонами — Бироном, Мюнихом и Остерманом. Остерман, конечно, сразу от него спрятался и слугам велел говорить, что он болен. Мюних тоже не стал с послом разговаривать — на львиную долю оттого, что по-французски он не понимает, хоть и врёт всем, что понимает в совершенстве. Наш Шетарди желал говорить без переводчика, тет-а-тет двигать профранцузскую политику — и фельдмаршал подобной интимности не сдюжил. А вот герцог… Он ведь дружит с де Барантом, и всем пересказывал роман Кретьена де Труа, и шепчется по углам с Лёвенвольдом — тоже по-французски. Но когда посол разбежался к нему со всею своею любовью — герцог сказал только, по-немецки: «Я совсем не знаю вашего языка», — повернулся на каблуках и был таков. Вот что это было, Тёма?
— Ответ так прост, ваше наивное высочество. И герцог, и Остерман давно и намертво запроданы Австрийской Цесарии. Куда там французику! И потом, слыхали ли вы тот язык, на котором герцог говорит с Лёвенвольдом? Послу не разобрать сего наречия.
— Это лоррен, — подсказала осведомлённая цесаревна, — герцог говорит вместо французского на лоррене. Я помню одну поговорку — нужно крепко любить собеседника, чтобы разбирать его лоррен.
И Лисавет беззвучно хохотнула.
— Возможно, герцог убоялся позора — посол не настолько им очарован, чтобы разбирать его лоррен.
— Ты плохо говоришь о своём покровителе, Тёма, — упрекнула Лисавет. — Герцог добрый человек и друг нам обоим. Вчера он прислал мне дрова и фрукты. Он знает, чем порадовать женщину.
— Радовать женщину — главная обязанность герцога, — усмехнулся Волынский. — Возможно, он верит, что настанут времена, когда и вы в величии своём не оставите его самого без дров и без фруктов.
Вот и разгадка — отчего пылают печи в каждой комнате и в вазах покоятся благоуханные дары Цереры.
— А я-то полагал, что расщедрилась Дворцовая контора, — сказал он наугад, и наугад — угодил в цель.
Цесаревна зло сощурилась.
— Дождёшься там!.. А теперь, как Лёвольд прослышит про герцогские дрова, и последнее у меня отхватит.
— Люди более всего жестоки к тем, кого когда-то обидели.
Волынский припомнил, как Лёвольд почти сразу после смерти Петра переметнулся от Лисавет к её матери, овдовевшей царице Екатерине. Перепродал себя. Он был невероятно похож на её казнённого Монца, и царица, всё время пьяная, так и звала его до самого конца — Виля, Виля…
— Не угадал, Тёма, — отмахнулась Лисавет. — Он герцога ревнует. Помнишь матушкину коронацию?
— Как же не помнить… Одно из немногих добрых чудес, кои бедному человеку на своём веку довелось повидать…
— А помнишь, как Лёвенвольд, тогда он был камер-лакей, раскопал в какой-то приёмной или на антресолях то ли писаря, то ли секретаря и всюду таскал его с собой, как кот таскает в зубах пойманную мышку? Даже матушке, пользуясь её добротой, он представил свою находку как великого, уникального знатока псовой охоты. Я помню, как мама смеялась — наконец-то нашего злого мальчишку настиг coupe de foudre. Правда, секретарь тот был поразительный красавец. Да он и сейчас ещё поразительный красавец.
— Догадываюсь, как звали того секретаря. Я, помнится, даже присутствовал при том, как эту находку представляли её величеству.
Волынский вспомнил неуклюжего молодого человека, что-то смущённо лепетавшего на приёме у матушки Екатерины. Что-то про охоту и прибылые пальцы у собак… Этот пентюх имел некоторый успех, и привёл его буквально за руку, да, камер-юнкер Лёвенвольд.
— Его звали вовсе не так, как сейчас, милый Тёма. Его имя было Эрик фон Бюрен, а сейчас за такое обращение он даст тебе по лбу.
Лисавет рассмеялась, кокетливо облизнула губы — уютная, милая, ну, совсем как те бархатистые, крутобокие, круглоглазые котята аглицкой породы.
Артемий Петрович смотрел на цесаревну, поглощённую столетней давности сплетнями, и думал:
«Легкомысленна, труслива, глупа. Эта карта вовек у меня не сыграет. Дура никогда не решится на оверкиль, так и будет по гроб жизни радоваться дровам и фруктам. От щедрот остзейского выскочки, бросающего ей объедки со своего стола. И будет рада вдобавок, что он не её за этим столом сожрал».
— Вот скажи мне, Тёма, как человек, близко знающий герцога, — чего мне ожидать? — спросила вдруг Лисавет и с отчаянной прямотой взглянула собеседнику в глаза. — После того как принцесса Анна отказала его сыну и назло пошла замуж за браунгшвейгца, выходит, я у него следующая? Ты много говорил о том, что герцог повторяет Годунова. Не отпирайся, я знаю — мой Лесток всё мне рассказывает. Что, мне приготовиться прикажешь, теперь и меня придёт герцог сватать за малолетнего дюка Петера?
— Ваше высочество… — Волынский приподнялся в кресле и широким жестом обвёл гостиную. — Видится мне, что пылающие жарко печи и лежащие в вазах дары Цереры предупреждают вас именно об этом. Вскоре патрон мой падет к вашим божественным ногам и попросит вашей руки — для своего маленького герцога. У вашего высочества, бывшей невесты самого короля Луи.
Цесаревна заметно помрачнела при упоминании об упущенном некогда Луи.
— Не бойся, Тёма, я знаю, как ему отвечать, — произнесла она с какой-то угрозой.
Волынский поднялся из кресел и принялся прощаться — долго и церемонно, с французскими комплиментами и поцелуями рук.
— А отчего часы стоят? — взгляд его вдруг скользнул по безжизненному циферблату. — Извольте приказать, ваше высочество, и лучший часовщик будет у вас уже через минуту.
  
— Иди уже, Тёма, — отмахнулась раздражённо хозяйка. — Есть кому их чинить.
Шпион в часах прекратил трястись и бесшумно выдохнул.
В русском языке есть поговорка, говорящая о прямой зависимости — между упоминанием в разговоре дурака и скоростью его появления в вашем доме. На немецком языке поговорка звучит несколько иначе, не так обидно — в ней говорится о кошке. Дюк Курляндский явился на порог к Лисавет сразу, как уехал поминавший его Волынский — то ли как дурак, то ли как немецкая кошка.