Саломея

— О, да! — обрадовался пастор, наивно полагая, что вот дома-то и ждёт их самое интересное.
— Фриц, кыш!
Белая, с коготками, рука приподняла пастора за шкирманчик и решительно отставила от доктора в сторону.
— Кыш, и чтобы мы тебя больше не видели! — решительно проговорил старший и первый камергер Лопухин и тут же порывисто и страстно заключил доктора в объятия и в облако духов, винного перегара и золотистой пудры. — Ах, Яси, Яси, соседушка! Прав я был, что не поверил в ту твою московскую смерть! Герои не умирают, и боги не умирают…
  
О, этот был ещё пьянее пастора. Ван Геделе осторожно приобнял красавца за плечи, ведь камергера не отряхнёшь прочь от себя, как бы пьян он ни был.
— И кто же ты теперь, в новой жизни, по ту сторону Стикса? — спросил, чуть отклоняясь, но не разжимая объятий, прекрасный Степан.
Доктор оглянулся — пастора след простыл, сбежал, убоявшись золочёного дебошира.
«Кто же отвезёт меня домой? — подумал, тоскуя, доктор. — Ведь с выигрышем не пойдёшь по улицам пешком, здесь только того и ждут. Что ж, сяду на хвост этому пьянице».
— Я третий Леталь на Заячьем острове, — сказал он Степану, грешным делом желая того попугать.
Но камергер несказанно обрадовался и стиснул доктора ещё крепче прежнего:
— Так это ты! Соседушка, мой свет! Фортуна, нежданный подарок!..
От обращения «мой свет» доктора привычно замутило.
Лопухин же выпустил его, и осоловелые маслинные глаза вдруг за мгновение сделались разумными и ясными, заблестели, как чёрная вода, схваченная холодом:
— Пойдём, пошепчемся, чтобы не при всех. Давай взойдём на балкон…
— На балкон — зимой?
— Нас завернут в шубы, — и он крикнул в полуобороте слуге. — Мальчик, наши шубы! Пойдём же, Яси, клянусь, не пожалеешь.
Полукруглый балкон был расчищен от снега. Здесь даже горели две масляные неяркие лампы. Прибежал слуга, накинул обоим гостям на плечи шубы и канул, как не был. Красавец Степан раскурил трубочку, запахнулся поплотнее в пушистый мех.
— Теперь нас не слушают, и мне довольно придуриваться. Я ведь не так и пьян. Хорошо, что ты — это оказался именно ты, Яси!..
Доктор смотрел на этого человека, одновременно завидуя и чуть-чуть жалея. Камергер Лопухин был старше его, но выглядел куда моложе и лучше, точёный греховодник без возраста. Он сдвинул маску на лоб, как будто нарочно хвастаясь — гляди, каков. Ни морщин, ни мешков под глазами, округлые нежные щёки и детские румяные губы, всегда чуть приоткрытые, словно произносящие бесконечную наивную букву «о». Как будто он продал дьяволу душу за вечную прельстительную молодость.
Но он разменял, даже не душу, репутацию, доброе имя, и с Москвы, и ещё до Москвы. Камергер Лопухин когда-то уступил жену Нати своему высокому патрону, обер-гофмаршалу Лёвенвольду, отдал в вечное пользование. Запродал — в метрессы, в шпионки. Степана звали уничижительно — куколд, или месье Роган, то ли в честь рогов, то ли в честь такого же французского герцога-сутенёра.
«Царь Пётр навязал этот брак и мне, и ей, и мы с нею вправе не хранить друг другу верности», — так говорил камергер Лопухин, принимая от жены очередного бастарда.
Над ним потешались, но сам он и в голову не брал, ничуть не печалился, король-олень, ведь дамы при дворе столь охотно жалели бедняжечку — и молоденькие, и накрепко замужние. Такой хорошенький и такой невезучий!..
«Не тебе судить его, и не тебе его жалеть, — сам себе напомнил Ван Геделе. — Ты давно ничем не лучше этого самого Степаши».
— Скажи ещё раз, ты — тот тюремный лекарь, что снял полдома возле нас, в конуре на Мойке? — переспросил Степан, склоняя голову, и вороные кудри его, без единой седой пряди, текуче перелились по вороту шубы — как чёрная зимняя вода. — Это точно ты?
— К вашим услугам, Степан Степаныч, — подтвердил доктор и улыбнулся.
И Степан тоже невольно улыбнулся в ответ.
— То-то тантхен будет рада!.. — Степан затянулся и одно за другим выпустил несколько колечек, забавно складывая губы. — Она-то всё хлопотала, как договориться ей с новым жильцом. А это — ты, её маленький Яси…
— Тантхен? — переспросил доктор.
Тантхен Степана Лопухина была старая царица, Евдокия Лопухина, впрочем, давно мёртвая. И вроде бы — всё.
— Не та тантхен, не та, не дёргайся! — рассмеялся Степан. — Увидишь! И точно будешь рад. Мой Стёпушка, как увидал тебя — сразу за ней умчался. Уже вот-вот, Яси.
И тут доктор понял, о ком же говорит камергер. Матушка жены его, Нати Лопухиной, урождённой Балк, ведьма Модеста Балк. Балкша. Ему, Степану — тёща, но тот, видать от большой любви, зовёт ее тётушка, тантхен. Что ж, где Балкша — там всегда и большая любовь…
«Сколько же лет ей уже — сто, как черепахе?»
На балкон взбежал младший Степашка — впрочем, неотличимый от старшего, как доппельгангер.
— Тётушка, сюда, они тут!
Доктор невольно зажмурился. Это ведь страшно — увидеть ту, кого так сильно любил, через двадцать лет. За двадцать лет термит в труху разъедает деревянный дом и вода точит в камне глубокую борозду.
— Неужели так страшно, Яси?
Он открыл глаза. Снежинки, как золотые пчёлы, как мотыльки с опалёнными крыльями, кружили в ореолах матовых фонарей. Два одинаковых кавалера, стройных, чёрно-золотых, встали за её спиною, двойники, отражения друг друга. Свита. Ведьма — тёмная тень, силуэт на фоне неяркого пламени, откинула капюшон — и спиральные локоны, серебро и чернь, взметнулись на ветру, словно ожили горгонины змеи.
— Постарела, да? Омерзительно, правда, Яси?
Двадцать лет, как они не виделись. И пятнадцать лет с тех пор, как минул год проклятый двадцать четвёртый. Тот, где были для неё эшафот, кнут и страшный город Тобольск.
Она не рассыпалась, ведьма, не стала трухой, горькой бороздою в камне. Разве что чёрные змеи кудрей переплелись с серебряными. Но остались прежними — тонкая талия шахматной фигурки и синий яд глаз.
Доктор взял её руку в шёлковой перчатке с перстнями, надетыми поверх. Поцеловал перчатку — амулет гри-гри, белый, замшевый, выполз из рукава на запястье, и доктор и его поцеловал.
— Признайтесь, вы продали душу дьяволу за вечную молодость, ведьма Модеста?
— Давно уж, Яси, ты же знаешь, — рассмеялась она, и глаза её вспыхнули, как спиртовое пламя.
  
4. Sang royal
 
Выпал снежок, и мороз сделался чуть помягче — оттаяли и заорали на деревьях неугомонные вороны. Деревья вдоль набережной утопали в снегу, словно в кружеве.
Возок обер-егермейстера остановился возле дома цесаревны Лисавет.
Цесаревнин особняк, на краю Царицына луга, был выстроен когда-то астрологом и чернокнижником Яковом Брюсом и славился прихотливой бестолковостью планировки. Лисавет, получившая чудо-особнячок в наследство от знаменитого колдуна, любила повторять, что устройство дома, как зеркало, отражает её характер, капризный и взбалмошный. И ведь правду говорила — при дворе репутация у цесаревны была не сахар: пьяница, дебоширка, грубиянка. Лисавет спасало от монаршего гнева её положение — незаконной дочери почившего монарха. Эта незаконность, безобидность, невозможность претендовать на престол и выручали каждый раз прекрасную дебоширку от неизбежного удаления в монастырь. И ещё кое-что её выручало, но об этом даже шёпотом ни-ни.
За хороший характер содержание цесаревне жадничали, и половина комнат стояли зимою мёртвые, нетопленные. Но сегодня — Волынский даже подивился — в каждой печке весело плясал огонь и в вазах вместо восковых красовались живые ароматные фрукты.
По случаю протопленных печек дежурному шпиону никак было не влезть в трубу — и бедняга сидел в неработающих напольных часах в гостиной, скрючившись в три погибели. Слышно отсюда было — замечательно, но и опасность разоблачения удваивалась, а как ныли колени…
  
Цесаревна Лисавет приходилась Волынскому давнишней патронессой. Когда жив был царь Пётр, и Лисавет была у папеньки любимая дочка, Артемий Петрович всячески заискивал перед девочкой, просил её в письмах «о материнской милости». Он присылал из Астрахани осетров для неё в причудливой двенадцатизвёздной чешуе и на балах танцевал — и с нею, и с матерью её, императрицей Екатериной. И первую невесту для князя Волынского сосватали когда-то именно матушка Екатерина и её преданный секретарь, Виллим Иванович Монц.