Запах твоей кожи (СИ)

Комната наверху… Он не запирал её из упрямства. Просто однажды закрыл дверь и не смог открыть снова. Там пахло её духами — не теми, что в бутылочках, а тем, что остаётся на подушке после сна, на платке, на страницах книг. Он боялся, что если впустит туда чужой воздух, запах исчезнет. А вместе с ним — и последнее, что осталось от неё.
Эрине не знала. Не могла знать.
  
Она вошла туда с добром в сердце — хотела устроить гнездо для ребёнка.
А он… он увидел только вторжение.
И толкнул.
Теперь и ребёнка нет.
Не будет мальчика с её глазами и его упрямством. Не будет девочки, которая, может, научила бы его смеяться без расчёта.
Придворные скажут: «Потеря, конечно… но вы молоды, милорд, всё ещё впереди».
А он знает: не всё.
Некоторые двери, раз закрывшись, больше не открываются.
Ни для детей. Ни для матерей. Ни для него самого.
Конь фыркнул, сбавил ход.
Войд не стал его подгонять.
Пусть идёт. Куда-нибудь.
Главное — не домой. Но возвращаться — значило бы признать, что он убил то, что больше всего хотел сохранить.
 
 
Глава одиннадцатая.
Мали вошла в комнату лёгкими шагами.
— Госпожа… — тихо позвала она. — Батюшка просил передать.
Эрине не подняла глаз. Лицо её было бледным, веки — опухшими от слёз, что лились всю ночь беззвучно, в подушку.
Мали протянула маленький мешочек, сшитый из грубой ткани.
Эрине взяла его. В руках —подушечка, жёсткая, сухая, с лёгким хрустом внутри.
— Такие он мне делал, когда я была малышкой, — пояснила Мали. — Чтобы я не плакала. Внутри — полевые травы, лесные цветы, кусочки ягод… Говорит, если спать с ней — запах успокаивает и даёт силы.
Она говорила ещё что-то, но Эрине уже не слушала.
Она поднесла подушечку к лицу — и вдохнула.
И в этом запахе — он.
Лесные травы, скошенная трава после дождя, лёгкая горечь полыни…
*Тот самый запах, что остаётся на его рубахе, на его коже, в его молчании*.
Тео снова спас её.
Не вытащил из пропасти — нет.
Просто бросил верёвку, когда она уже перестала цепляться.
Не пробудил желание жить — но напомнил: мир ещё пахнет чем-то, кроме пепла.
 
 
***
Всю ночь она обнимала подушечку, прижимая к груди.
И в полусне ей казалось — это его руки держат её, крепкие, тёплые, надёжные.
Утром она впервые за неделю сама спустилась на кухню.
— Агата, — сказала она, — подайте, пожалуйста, завтрак.
Старушка ахнула, глаза заблестели:
— Ох, миледи! Жива! Жива!
Эрине пошла на поправку.
Медленно, но пошла.
***
Как только силы вернулись, она пошла искать его.
Нашла у заднего двора.
Тео колол дрова — мощно, чётко. Поленья разлетались в стороны.
Он не заметил её сразу.
А она стояла, забыв дышать, глядя, как солнце играет в его волосах, как напрягаются мышцы на руках.
 
 
Наконец он опустил топор. Обернулся.
Увидел её — и уголки губ дрогнули в едва уловимой улыбке.
— Миледи? Вы тут? Вам лучше?
Она кивнула.
— Ну слава богам! Вытащили вас!
Но Эрине резко замотала головой:
— Нет, нет, нет… Не богам. *Тебе*. Только благодаря тебе я здесь. И не в первый раз.
Она смотрела прямо в глаза — без маски, без страха.
— Тео… ты всегда рядом, когда я теряю себя. Даже если мы сами этого не понимаем.
Он отвёл взгляд. Голос стал тише, хриплее.
— Эрине, не надо. Что я могу тебе дать? Я — раб. Без воли. Без свободы. Я — **никто**.
Он сделал шаг назад, будто пытался увеличить расстояние не только между телами, но и между мирами.
— Ты не знаешь меня, — сказал он, не глядя на неё. — Ты тянешься не ко мне, а к образу, придуманному тобой. Ты видишь во мне того, кем я не являюсь. А я… я просто чужак. Незнакомец. И всегда останусь им.
Она протянула руку, но он не взял её.
— Это жестоко, — прошептала она.
— Но это так, — ответил он. — Просто… уходи. Забудь обо мне.
Она хотела сказать больше — но слова застряли в горле.
Резко развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь, чтобы не видеть его лица.
А он, стоя среди разбросанных поленьев, тихо, почти беззвучно, прошептал вслед:
— *Эрине…*
***
Мали вышла из курятника с котомкой, полной яиц.
Она всё видела. Всё слышала.
Осталась незамеченной.
И в её детской голове созрел план.
Не дерзкий. Не глупый.
А простой:
*Если взрослые не могут сказать друг другу «останься» — пусть это скажет тот, кто ещё верит в чудо.*
Глава двенадцатая.
Эрине рисовала постоянно — как дышала: тихо, незаметно, но без этого не могла.
Её бумаги были исписаны — цветы, тени, лица.
Очень часто она рисовала-его
Сначала — в движении: силуэт у конюшен, рука на ведре, взгляд, устремлённый вдаль.
Потом — вблизи.
В тот день она нарисовала его лицо так, будто он сидел перед ней часами.
Морщинки у глаз — от солнца и бессонницы.
Тень на скуле — от упрямства и усталости.
Даже крошечный шрам на подбородке, о котором он, скорее всего, и не помнил.
И оставила рисунок на подоконнике — под осенним светом.
Тали нашла его утром, подумала вот она частичка плана. Не сказала ни слова. Просто аккуратно свернула и пошла к конюшням. На пару мгновений остановилась за углом и В уголке рисунка, мелким почерком, она написала: *«Элиран»*. Как учила ее Эрине. И хитро улыбаясь пошла дальше.
 
 
Тео расчесывал гриву кобыле, Мали подошла к нему протянув свёрнутый листок.
  
Тео вытер руки — сначала о рубаху, потом о чистую тряпицу — и взял лист.
Он видел себя в лужах, в полированном металле упряжи, реже в зеркалах.
Но никогда — таким.
Настоящим…
— Передай… спасибо, — сказал он дочери, не отводя глаз от рисунка.
— А «Элиран» — это что? — спросила Мали, указывая на подпись.
— Старое слово, — тихо ответил он. — Бабушка говорила… оно значит: *«ты — тот, чья тень мне роднее света»*.