Испытание. Цена любви.
Я осталась сидеть в полутёмном кабинете, медленно потягивая остывающий чай и пытаясь осмыслить всё, что произошло за этот кошмарный день. За окном уже стояла глубокая ночь, больница погрузилась в тишину, нарушаемую лишь отдалёнными шагами дежурных медсестёр и тихим гулом медицинской аппаратуры.
***
Глава 8
Нина
Я полночи лежала на диване, глядя в потолок. Где-то там, за дверью, слышались приглушённые голоса медсестёр, скрип каталок, редкие всхлипывания других посетителей. Больничная суета не затихала даже ночью, напоминая о том, что здесь, в этих стерильных коридорах, кто-то борется за жизнь, а кто-то её теряет.
Мысли роились в голове, как встревоженный рой пчёл. Я задавала себе одни и те же мучительные вопросы: за что нам всё это, почему жизнь так безжалостно испытывает нашу семью на прочность, сможем ли мы справиться в этот раз? Но ответов не находилось. В груди разрасталась тяжёлая, давящая тревога, а в горле стоял болезненный комок, который невозможно было проглотить.
Временами слёзы всё же прорывались наружу, горячими каплями катились по щекам и падали на больничную подушку. Я пыталась прогнать эту острую боль, что рвала на части мою душу, но она упорно не хотела отступать, крепко заключив меня в свои объятия.
Лишь под утро, когда за окнами забрезжил неуверенный рассвет, окрашивая всё вокруг в серо-розовые тона, я, наконец, задремала. Сон был поверхностным и чутким, малейший шорох заставлял меня вздрагивать и приоткрывать глаза. Но даже эти крохи отдыха помогли немного прийти в себя и собраться с мыслями.
Проснулась я от того, что меня кто-то осторожно тормошил за плечо. Веки словно налились свинцом, а перед глазами всё плыло. Открыв их с трудом, я увидела склонившегося надо мной Олега Владленовича. Его обычно спокойное лицо выражало усталость, видимо, он тоже провёл бессонную ночь, дежуря у постели своих пациентов.
– Нина, просыпайтесь, – тихо обратился ко мне доктор, его голос звучал мягко, почти по-отечески. – Сейчас будет утренний обход, а потом я договорился, чтобы вас пропустили к вашему отцу. К маме пока провести не смогу, она сейчас на обследованиях в другом отделении.
– Спасибо вам большое, – садясь на диване, поблагодарила я доктора.
Голос прозвучал хрипло, горло пересохло за ночь, а в теле ощущалась сильная разбитость.
– Вы хоть смогли немного отдохнуть? – заботливо поинтересовался доктор, протягивая мне пластиковый стакан с дымящимся кофе и бумажный пакетик с круассаном. – Простите, что из автомата, но в буфете ещё закрыто.
– Да, немного поспала. Спасибо, – ответила я, принимая угощение.
– Обязательно поешьте, вам нужны силы, – настойчиво обратился ко мне доктор, и в его взгляде читалось искреннее участие. – Да, кстати, ваша подруга уже внизу ждёт. Сказала, что не хотела вас будить, но готова подняться, если понадобится.
Есть совершенно не хотелось, желудок сжимался от тревоги, но доктор был прав, мне нужны были силы. Бодрящий кофе обжигал язык, а круассан казался безвкусным, как картон, но я заставляла себя проглатывать каждый кусочек. Нужно держаться, нужно быть сильной ради родителей.
После того как я позавтракала и немного привела себя в порядок, доктор повёл меня через лабиринт коридоров в кардиологическое отделение.
– Только недолго, – строго предупредил меня лечащий врач папы, мужчина лет пятидесяти с проседью в волосах и усталыми глазами. – Моя бы воля, я бы посетителей вообще не пускал в таких случаях, но за вас просили два человека, доктор Светлов и ваш отец. Который, между прочим, категорически отказывается от лечения и грозится выписаться под расписку, если я вас не пропущу.
– Я понимаю. Спасибо, что идёте навстречу, – искренне поблагодарила я доктора.
– Но помните, он очень слаб, мы его буквально с того света вытащили! – сделал мне наказ врач, снова окинув строгим, изучающим взглядом. – Никаких волнений, никаких слёз при нём. И если увижу, что его состояние ухудшается, немедленно выгоню вас отсюда.
Когда я переступила порог палаты, сердце болезненно сжалось. Папа лежал на узкой больничной кровати, почти утонув в белых подушках. Его обычно загорелое лицо приобрело нездоровую бледность с серовато-жёлтым оттенком, под глазами залегли тёмные тени, а губы были бескровными. Множество проводов и трубочек опутывали его тело, соединяя с различными мониторами, которые монотонно пищали, отсчитывая каждый удар его сердца.
Папочка, мой родной, любимый папочка! Всегда такой сильный, надёжный, способный решить любые проблемы, а сейчас такой беспомощный…
У меня перехватило дыхание, и я изо всех сил боролась с подступающими слёзами.
– Доченька моя, – тихо произнёс он, заметив меня, и попытался приподняться, при этом его голос звучал слабо и хрипло. – Прости меня, что так тебя напугал. Не думал, что вот так внезапно свалюсь.
– Ну что ты, папуль, – я осторожно взяла его холодную руку в свои ладони.
Она показалась такой хрупкой, что я испугалась слишком сильно сжать её.
– Ты никого не напугал и ничего плохого не сделал. Главное, что ты сейчас в надёжных руках.
Я изо всех сил сдерживала предательские слёзы и старалась говорить бодрым, уверенным тоном, хотя внутри всё рвалось от боли и отчаяния.
– Перенервничал я сильно за нашу маму, вот сердце и не выдержало, – с горечью продолжил папа, прикрыв глаза. – Как она там, кстати? Что говорят?
– Всё хорошо, папочка, – я натянула самую убедительную улыбку, на какую была способна. – Олег Владленович нашёл отличных специалистов. Мама сейчас проходит обследования, скоро всё выяснится. А ты не волнуйся, пожалуйста.
– Я знаю, что беспокоюсь зря, но не могу себя остановить, – папа слабо сжал мою руку. – Пару дней отлежусь здесь, окрепну немного, а потом буду помогать тебе со всеми этими больничными делами. Ты не должна одна со всем справляться.
– Папуль, ты главное выздоравливай и ни о чём не думай, – строго сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно увереннее. – Я уже взрослая, справлюсь. А у тебя одна задача, выздоравливать. Договорились?
Он долго смотрел на меня, и в его потускневших глазах читалось что-то странное, какая-то особенная нежность, смешанная с болью.
– Ты прости меня за всё, доченька, – неожиданно произнёс он, и эти слова прозвучали как-то торжественно, почти официально. – За то, что не смог уберечь тебя от всех этих испытаний, за то, что приходится тебе сейчас мотаться по больницам… Но ты знай, мы с мамой всегда любили тебя больше жизни. И будем любить и оберегать, где бы мы ни были.
Что-то в его интонации насторожило меня. Почему он говорит так, словно прощается? Почему эти странные слова о том, где бы они ни были?
– Я знаю, пап, – я нежно провела рукой по его осунувшейся щеке, ощущая под пальцами щетину. – Я тоже вас с мамой безумно люблю. Вы у меня самые лучшие родители на свете, и я благодарна судьбе, что вы у меня есть.
– Прости меня, доченька, – чуть слышно, почти шёпотом повторил папа, и глаза его закрылись.
Внезапно один из мониторов издал резкий, протяжный писк, и моё сердце замерло от ужаса. На экране вместо привычных зелёных волн появилась пугающая прямая линия.
– Папа! – я потормошила его за плечо, но он не реагировал, а лицо его стало совсем бледным, безжизненным. – Папа! Ты меня слышишь?! Откройся глаза! Папа!!!
Я закричала так громко, что в палату тут же ворвались врачи и медсёстры. Меня бесцеремонно оттолкнули от кровати, и я, словно в замедленной съёмке, наблюдала, как они проводят реанимационные мероприятия. Чьи-то руки подхватили меня под локти и вывели в коридор, где я рухнула на стул и разрыдалась в голос.
– Папочка, не уходи! Не оставляй меня! – кричала я сквозь слёзы, а в ушах всё ещё звенел тот ужасный, монотонный писк прибора. – Не бросай меня, пожалуйста. – Тихо повторила я.
***
Глава 9
Нина