Врач из будущего (СИ)

Мать, Анна, встретила его у порога. — Лёва, как ты? Голова не болит? Садись, я как раз ужин готовлю.
Он сел на кухне, наблюдая, как она ловко управляется у примуса. Запах тушеной капусты и картошки наполнял комнату. Он молчал, обдумывая события дня.
— Мама, — начал он осторожно, когда они сели за стол. — У нас сегодня была лекция по фармакологии. Про наперстянку.
— Да? — Анна подняла на него глаза. — Сложный материал. Токсичный препарат.
  
— Именно. Профессор Орлова давала дозировки… которые мне показались завышенными. — Он решил не говорить о скандале.
Анна вздохнула, отложив ложку.
— Мария Игнатьевна — классик. Она придерживается старых, проверенных школ. Риск есть, но и эффективность доказана.
— А если риск — смерть пациента? — тихо спросил Лев. — Отказ почек, остановка сердца… Мы называем это побочным действием, но по сути — это яд, который мы не умеем дозировать.
Анна смотрела на него с растущим интересом.
— Ты говоришь очень… уверенно для первокурсника.
Лев понял, что зашел слишком далеко, но остановиться не мог. Ему нужно было выговориться. Ему нужен был совет от коллеги, пусть и из другого времени.
— Я просто думаю… — он выбрал слова. — Мы лечим симптомы. Даем наперстянку, когда сердце слабое. Но мы не боремся с причиной. С той же инфекцией, которая могла привести к миокардиту. К примеру, при сепсисе…
— Сепсис — это смерть, Лёва, — грустно сказала Анна. — Мы можем бороться с очагом, если он локализован. Но когда инфекция в крови… Это конец.
— А почему? — настаивал он, чувствуя, как в нем просыпается лектор. — Почему это конец? Потому что у нас нет оружия против микробов в крови? Но ведь есть же иммунная система! Задача врача — не дать пациенту умереть от токсикоза, поддержать его органы, пока его собственный организм борется! Мы же не боремся! Мы сдаемся!
Он встал, начав ходить по кухне.
— Смотри, мама. Инфекция. Температура. Падение давления. Что мы делаем? Стимулируем сердце опасными дозами дигиталиса. А почему давление падает? Потому что происходит перераспределение кровотока, нарушение проницаемости капилляров, выброс цитокинов… — он снова поймал себя на слишком современных терминах. — Потому что организм сам себя травит, пытаясь бороться! Надо не сердце подстегивать, а бороться с интоксикацией! Вливать жидкости, поддерживать объем циркулирующей крови, искать и санировать очаг инфекции!
Анна сидела, опершись подбородком на руку, и смотрела на него с абсолютно новым, острым, аналитическим взглядом. Взглядом врача, услышавшего гениальную гипотезу.
— «Вливать жидкости»? — переспросила она медленно. — Ты имеешь в виду солевые растворы? Внутривенно?
— Да! — воскликнул Лев. — Чтобы предотвратить шок! Чтобы почки работали и выводили токсины! Чтобы кровь не сгущалась! Это же логично!
— Логично, — тихо согласилась она. — Странно, что до этого никто не додумался. Или додумался, но не смог доказать. — Она помолчала. — Лёва… откуда у тебя эти мысли? Такое ощущение, что ты… не первый курс, а проработал в реанимации лет десять.
Лев замер. Он подошел к окну, глядя на темнеющие улицы Ленинграда.
— Я не знаю, мама. После того удара… в голове как будто что-то прояснилось. Как будто я всегда это знал, но забыл, а теперь вспомнил.
Он обернулся к ней.
— Ты же не считаешь меня сумасшедшим?
Анна встала, подошла к нему и положила руку ему на плечо.
— Нет. Я считаю тебя… необыкновенным. И немного пугающим. Будь осторожен, сынок. Такие идеи… они могут и спасти, и погубить. Мир не всегда готов к гениям.
В ее глазах он видел не только материнскую любовь, но и профессиональное уважение. И что-то еще… Тревогу. Она, как врач, поняла масштаб его мыслей. И как мать — поняла исходящую от них опасность.
Лев кивнул.
— Я постараюсь.
Он смотрел в ночное окно, где в отражении видел свое новое молодое лицо. Путь был выбран. Обратной дороги не было. Он был врачом из будущего. И он собирался изменить историю медицины.
В этот момент скрипнула дверь кабинета, и в кухню вышел Борис Борисов. Он был без гимнастерки, в простой домашней рубахе, подтянутой под ремень, но от этого не казался менее строгим. В руках он держал папку с бумагами, а на лице застыло выражение легкой досады.
— Опять за медицинские диспуты взялись? — произнес он, бросая взгляд на жену и сына. — Слышал, голоса повышаются. У нас в учреждении, кстати, за споры с начальством тоже не жалуют. По голове не гладят.
— Это не спор, Борис, — мягко парировала Анна. — Лёва просто делится интересными мыслями.
— Мыслями? — Отец подошел к столу, взял со стола яблоко из вазы и внимательно осмотрел его. — Мысли — это хорошо. Но они должны быть в нужном месте и в нужное время. — Он откусил кусок, прожевал и посмотрел прямо на Льва. — Мне сегодня звонила Мария Игнатьевна Орлова. Рассказала о твоем… блестящем выступлении.
В кухне повисла напряженная тишина. Лев почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Она сказала, — продолжил Борис, откладывая яблоко, — что ты ведешь себя как вредитель. Подрываешь устои. Сеешь сомнения в умы студентов. Это правда?
— Борис! — воскликнула Анна, но отец поднял руку, требуя молчания.
— Я просто высказал профессиональное мнение, — тихо, но твердо сказал Лев. — Дозировки, которые она дает, убьют пациента с большей вероятностью, чем спасут.
— Твое профессиональное мнение? — Борис усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Ты пол года как на первом курсе, сынок. А она — профессор с тридцатилетним стажем. Кому, по-твоему, должны верить? Тебе или ей?
Лев молчал, сжав кулаки под столом. Он не мог объяснить отцу, что её тридцатилетний стаж меркнет перед знаниями, опережающими время на столетие.
— Она не подала на тебя официальный доклад, — разрядил обстановку Борис, видя его напряжение. — Пока. Сказала, что ты, видимо, получил сотрясение и не в себе. Так что твоя голова, Лёва, тебя пока что спасла. Но игра в гения закончилась. Понял? Учись, слушай старших и не высовывайся. В наше время быть умнее других — опасная роскошь.
Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. — И да… Анна, уже поздно. Общежитие в одиннадцать закрывают. Пусть переночует здесь. А то еще по пути куда-нибудь ввяжется, доказывая свою правоту дворникам.
Дверь в кабинет закрылась. Лев выдохнул. Мать потянулась и погладила его по руке.
— Он прав, Лёва. Останься. На диване в гостиной постелю. И… он прав насчет остального. Будь осторожен.
Пока мать хлопотала с постелью, Лев остался сидеть за столом, глядя на свою кружку с недопитым чаем. Тактика. Ему нужна была тактика. Отец, по сути, озвучил ту же мысль, что крутилась у него в голове: «Не высовывайся». Но как не высовываться, когда вокруг — средневековая медицина? Когда каждый день люди умирают от того, что можно было бы предотвратить парой граммов сульфаниламидов или грамотной инфузионной терапией?
Он мысленно представил себе шахматную доску. Он — пешка, которую только что предупредили, что она ведет себя как ферзь. Профессор Орлова, система образования, а где-то на заднем плане — тени из ОГПУ… это были фигуры противника. Его союзники? Мать. Возможно, еще не найденные единомышленники среди студентов. Его ресурсы — знания. Но эти знания нужно было обернуть в приемлемую для эпохи обертку.
«Рационализаторство», — мелькнула у него мысль. Да, в СССР это поощрялось. Но его «рационализации» должны выглядеть как логическое развитие существующих методов, а не как революция. Нужно начинать с малого. Не с антибиотиков, а с улучшения антисептики. Не с переливания крови, а с усовершенствования ее забора и хранения. Нужно находить союзников среди практикующих врачей, тех, кто видит проблемы изнутри и готов к изменениям. И главное — учиться. Действительно учиться. Потому что, даже зная больше всех, он должен был играть по правилам этого мира, чтобы получить диплом и легитимность.
  
Он поднялся и пошел в гостиную. Комната была просторной, но аскетичной. Книжные шкафы с классикой и партийной литературой, строгий диван, на котором мать уже раскладывала одеяло, тяжелый письменный стол отца с телефонным аппаратом и стопкой газет «Правда». На стене — портрет Ленина и карта индустриализации СССР. Ничего лишнего. Никаких безделушек. Это был быт партийной номенклатуры среднего звена — не роскошный, но гарантирующий крышу над головой и еду на столе. Та самая «золотая клетка», которая одновременно и защищала, и ограничивала.