Врач из будущего (СИ)

Он посмотрел на свои руки — руки врача. Пусть и в другом теле. Пусть и в другом времени.
— Я либо сошел с ума, — прошептал он, — либо мне невыносимо повезло. Пока не понял, что хуже.
За окном простучал по булыжникам автомобиль, какой-то допотопный, с дребезжащим звуком мотора. Крикнул человек. Где-то далеко играла гармошка. Он сделал глубокий вдох, вбирая в себя запахи этой новой, чужой жизни. Запахи эпохи.
  
Игра началась…
  
Глава 2
 
1932
 
Иван — нет, теперь уже Лев — сидел на своей койке в общежитии и методично, как хороший диагност, собирал анамнез своей новой жизни.
Он начал с самого простого — с вещей. Его одежда: грубые шерстяные брюки, простая рубаха, тяжелые ботинки на деревянной подошве. На вешалке висело пальто-вещмешок, подбитое ватой. В тумбочке — нищета: две пары казенного белья, бритва с опасными лезвиями, кусок хозяйственного мыла и несколько учебников. Он открыл один — «Фармакология» под редакцией профессора Кравкова, 1928 года издания. Полистал страницы. Арсенал лекарств был скуден и пугающе токсичен: ртутные препараты, мышьяковые соединения, препараты наперстянки, дозировки которых вызывали у него, терапевта XXI века, приступ паники.
Он вышел в коридор. Общежитие было огромным, холодным и гулом напоминавшим улей. Из-за дверей доносились споры, смех, чьи-то попытки играть на гитаре. В умывальной комнате ряд раковин с холодной водой, на стене — общее, на все этажи, полотенце, уже серое от использования. Туалет представлял собой ряд дыр в полу, от которых тянуло ледяным сквозняком и аммиачной вонью.
Еда в столовой была скудной и функциональной. На завтрак — жидкая пшенная каша-размазня и кусок черного, липкого хлеба. На обед — баланда с капустой и картошкой, в которой изредка попадались кусочки соленой рыбы. Мясо было роскошью. Студенты ели быстро, жадно, вытирая ложки об рукава. Лев смотрел на них и понимал: это не нищета, это — норма. Норма для 1932 года.
Именно в столовой он окончательно понял, где находится. На стене висела газета «Правда» от 15 января 1932 года. Его мозг, переполненный историческими датами, заработал как компьютер.
1932 год. Ленинград
Индустриализация в разгаре. Голод в Украине, на Кубани, в Поволжье. Коллективизация, раскулачивание. Сталин укрепляет власть. До «Большого Террора» еще несколько лет, но машина уже запущена. А в медицине… В медицине каменный век. Антибиотиков нет. Пенициллин Флеминга открыт, но это лишь запись в журнале, никто не верит в его клиническое применение. Сепсис, пневмония, туберкулез, сифилис — смертельные приговоры.
Он сидел, сжимая в руке жестяную ложку, и смотрел в окно на серые стены ленинградского дома. Его охватила странная смесь ужаса и дикого, неконтролируемого возбуждения. Он был атеистом до мозга костей, циником, презирающим любую мистику. Но факты были упрямы: он, Иван Горьков, мертвый алкоголик-неудачник из Киселевска, сидит в Ленинграде 1932 года в теле двадцатилетнего юноши.
— Магия? Нет, — тихо прошептал он себе. — Слишком ненаучно. Квантовая физика? Случайная аномалия? Или… или действительно кто-то свыше дал мне шанс?
Он вспомнил свою прошлую жизнь — бессмысленную, серую, потраченную впустую. Он был хорошим врачом, но никогда — великим. Он мог бы спасать жизни, но спасал лишь от насморка и гипертонии. А здесь… Здесь его знания были равноценны магии. Он мог стать тем, кем мечтал — не просто хирургом, а революционером. Творцом. Спасителем.
Мысль была одновременно головокружительной и пугающей. Один неверный шаг — и ОГПУ, лагерь, расстрел. Он должен был играть по правилам, оставаться в тени. Но как оставаться в тени, когда видишь, как всех вокруг лечат кровопусканиями и ртутными мазями?
— Ладно, Горьков, — сказал он сам себе, вставая. — Раз уж тебе выпал этот билет… Играем. Только осторожно. Очень осторожно.
Аудитория ЛМИ была огромным амфитеатром с рядами деревянных, испещренных поколениями студентов парт. Воздух, как и везде, был насыщен запахом табака, пыли и карболки. Студенты, человек пятьдесят, сидели в своих скромных одеждах, доставая перья и чернильницы. Лев занял место рядом с Лешей, который что-то быстро шептал, повторяя материал.
Вошла лектор — пожилая, строгая женщина в темном платье, с пучком седых волос. Профессор Мария Игнатьевна Орлова, как прошептал Леша, светило фармакологии, автор одного из учебников.
Лекция началась с обзора сердечных гликозидов. Профессор Орлова четко, почти сухо излагала материал о наперстянке.
— Таким образом, — говорила она, — при острой сердечной недостаточности мы применяем настойку наперстянки, начиная с дозы в 40–50 капель…
Лев слушал, и у него холодело внутри. Дозировки, которые она называла, были лошадиными. Предельно допустимые, на грани токсического эффекта. Он знал, что терапевтическое окно у дигоксина (активного компонента наперстянки) крайне узкое, и такие дозы гарантированно приведут к аритмии и смерти.
— Профессор, — не удержался он, поднимая руку.
В аудитории воцарилась тишина. Студенты переглянулись. Прерывать лекцию Орловой было равносильно самоубийству.
Профессор нахмурилась, посмотрев на него поверх очков. — Борисов, кажется? У вас есть вопрос?
— Вопрос и уточнение, — сказал Лев, вставая. Его голос дрожал лишь немного. — Вы называете дозу в 50 капель. Но ведь индивидуальная чувствительность к гликозидам наперстянки крайне вариабельна. Уже при дозе в 30 капель мы можем наблюдать брадикардию, тошноту, рвоту. А при 50 — высок риск развития желудочковой тахикардии и фибрилляции. Не считаете ли вы, что начинать следует с меньших, титруемых доз, постоянно контролируя пульс?
Тишина в аудитории стала гробовой. Леша с ужасом смотрел на него. Профессор Орлова медленно сняла очки.
— Товарищ Борисов, — произнесла она ледяным тоном. — Вы изволили прочесть какой-то новый, неизвестный мне труд? Или, может, провели собственные клинические исследования?
— Нет, профессор, — ответил Лев, чувствуя, как потеют ладони. — Это… логическое заключение на основе фармакодинамики. Препарат кумулируется в организме. Его выведение медленное. Следовательно, подход должен быть более осторожным.
— «Логическое заключение», — с насмешкой повторила она. — Вы слышите, коллеги? Студент первого курса делает «логические заключения», опровергающие классические труды и многолетнюю клиническую практику! Может, вы еще и механизм действия объясните с точки зрения вашей «логики»? Как вы полагаете, как именно действует наперстянка?
Лев глубоко вздохнул. Он перешел Рубикон. — Я полагаю, что сердечные гликозиды inhibit the sodium-potassium ATPase pump in the cardiomyocytes, leading to an increase in intracellular sodium, which then… — он запнулся, осознав, что говорит на английском и использует термины, которые еще не были изобретены. — То есть… они усиливают работу сердечной мышцы, блокируя определенные клеточные насосы, что ведет к накоплению кальция внутри клеток. Но именно из-за этого механизма и возникает токсичность — переизбыток кальция нарушает электрическую стабильность сердца.
Он стоял, краснея под пристальными взглядами. Кто-то сзади фыркнул. Профессор Орлова смотрела на него так, будто он был пришельцем с другой планеты. Ее лицо выражало не просто гнев, а полное недоумение.
— Борисов, — наконец сказала она, и ее голос был тихим и опасным. — Ваша «эрудиция» поражает. И ваша наглость — тоже. В моей аудитории не место дилетантским фантазиям, даже подкрепленным… столь экзотической терминологией. После лекции зайдите ко мне в кабинет. Садитесь.
  
Лев сел, чувствуя, как горят его уши. Леша смотрел на него с восхищением и ужасом.
— Ты спятил, Лёв! Ее же после этого к ОГПУ сдать могут за вредительство!
Лев не ответил. Он смотрел на доску, где были мелом выведены формулы, и понимал — его знания здесь были опаснее любого оружия. И ценнее.
Вечером того же дня Лев поехал домой, в квартиру родителей. Она находилась в «кировском» доме для партработников на Петроградской стороне — относительно благоустроенном, с высокими потолками, но все равно аскетичном. Прихожая, кабинет отца, гостиная с книжными шкафами, и его комната.