Безопасное место
Недавно я проезжал через другой район, в котором уже вовсю разворачивается переход. Там не только окувшинили и покрасили фасады, но и на крышах установили солнечные батареи и разбили огородики. Я не говорю, что это плохо, я же первый признаю пользу от охраны окружающей среды, хотя в каких-то местах администрация занималась этим и раньше, без всякой радуги. И вообще, как ты думаешь, кто платит за все эти ремонтные работы? Ясное дело, мы. Кувшинщики — те еще эксперты по выкачиванию денег у государства, давлению на власти (надо же, чтобы те покупали их эксперименты) и освоению европейских фондов. Чтобы создать гражданские энергетические сообщества, они основали собственные строительные компании и консалтинговые фирмы, наняли собственных установщиков солнечных батарей и садовников. Все, конечно, общее, но суть заключается именно в том, чтобы вести бизнес на государственные деньги. Хорошо устроились, ничего не скажешь. Они начали свою революцию с подачек за переезд в деревню, а продолжили её субсидиями. Просто гении. Они чинят вам фасад или ставят на крышу батареи и при этом втюхивают свою идеологию, свои раздолбанные мотоциклы. Иногда совершенно неприкрыто: только посмотри на всех этих режиссеров кино и театра, каких-то непонятных писателей и художников, которые пропагандируют кувшинничество. Их главное искусство — жить за чужой счёт. Преимущественно за государственный, само собой.
Прогуляться еще по одному переходному району было как заглянуть в тематический парк. Кувшинляндию. Там с серьезным видом бродили туристы — люди из других районов, которые приехали посмотреть его и пощелкать камерой, я не шучу.
Жители казались массовкой, причем начиная с игравших на улице детей: будто их привели показать, как похорошели эти улицы. Все атрибуты кувшинничества уже заняли свои места: в каждом супер-блоке был льготный магазин (я сунул туда нос — оценить скудость ассортимента) и столовая, где они обращают в свою веру с помощью дешевой еды. Еще я заметил зимний сад в помещении старого склада и дом престарелых, что-то совсем уж вопиющее. Они, значит, хотят заботиться о нас вместе, сообща. Ну, на эту тему я могу кое-что порассказать — тебе понравится. В каких-то местах кувшинщики взялись чинить вообще все — они же любят ремонтировать всякое старье, искать недостающие вещи или мастерить их своими руками. Они создали знаменитые библиотеки вещей — склады бытовой и прочей техники, инструментов, игрушек и еще кучи всяких штук для общего пользования. Так тематический парк стал превращаться в нечто более зловещее: свалку концентрационного лагеря. Аж в глазах темнеет. Ты в курсе, что в самых успешных переходных районах в каждом суперблоке есть координатор — кто-то типа сельского координатора? В теории он служит посредником между жителями и организационным советом, и это непостоянная должность. Но я уверен, что на самом деле он выполняет полицейские функции, как прежние швейцары и ночные сторожа. Что на самом деле он стукач и доносит на тех, кто не сотрудничает, сопротивляется или сходит с пути. Эти люди как ни в чем не бывало строят антиутопию у нас под носом. А мы за это еще и платим.
Но я отвлекся, прости. Вернемся в Ла-Пас, где мы с Сегисом побывали днем. Меня позвали не в квартиру, а в магазин. Интересный поворот — если учесть, что я пытаюсь что-то придумать для района, где кладовок и подвалов минимум (об этом я тебе уже говорил), а закрытых магазинов — полно. По дороге я видел массу мелких предприятий, обанкротившихся сто лет назад.
Второй сюрприз: на месте нас ждал не один потенциальный клиент, не пара и не семья, а целая компания. Восемь или девять человек, женщин и мужчин, возрастом где-то около пятидесяти. Они объяснили, что у них есть свое пространство и желание превратить его в убежище для всех, для себя и своих семей, двадцати с чем-то взрослых и детей. Общее безопасное место. Коллективное, сказала бы Моника. Интересно, подумал я. Новое поле для изучения. Я мог бы даже обратить фанфару Моники себе на пользу: чем больше людей запрется вместе, тем больше знаний и сил у нас окажется, чтобы справиться с ситуацией. Нас спасет сотрудничество.
Мы вошли в большое помещение на первом этаже многоэтажки. На первый взгляд оно выглядело как место для чьих-то сборищ — может, для старой компании соседей: там были диваны и разные стулья, наверняка со свалки, все сильно потрепанные; пара полок с подержанными книгами и настольными играми, маленькая кухня; на стенах висели допотопные протестные плакаты. Меня это насторожило: здесь могли собираться кувшинщи-ки, и я боялся ловушки. Но на полках и столах виднелись следы от стаканов, а это, наоборот, успокаивало. Может, здесь встречались просто друзья. Я сказал, что у этого места хорошие перспективы, но мне ответили: «Мы еще не дошли, надо спуститься вниз» — и указали на лестницу, которая вела под пол в задней части комнаты.
«Значит, в здешних магазинах есть подвалы!» — с ликованием подумал я. Мы сошли по ступеням на узкую площадку с одной-единственной дверью. Компания отодвинула тяжелую занавеску и пригласила меня войти. За занавеской была просторная комната — почти такая же большая, как наверху, и не занятая мебелью, только в дальнем углу стояла пара диванов с несколькими матрасами. Грязные коврики устилали весь пол. Стены и потолок были обшиты звукоизоляционными панелями, а единственное окошко — должно быть, оно выходило на улицу на уровне тротуара — заколочено досками с тщательно заделанными щелями. Ламп в комнате не оказалось, свет проникал туда только с лестницы, и такой полумрак создавал эффект пещеры. В этом чувствовалось что-то среднее между пошлостью и церковной атмосферой. Сначала я подумал, что передо мной репетиционное помещение музыкальной группы, но резкий запах вместе с грязными разводами на коврах говорили совсем о другом. Я посмотрел на хозяев; они поняли, что их раскусили, и смутились. Тогда я представил их всех там взаперти. Признаюсь, это был волнующий образ.
— Здесь мы проводили групповые занятия, — сказал один из них, как будто прочел мои мысли. — Это было раньше, мы Давно уже сюда не заходили и поэтому подумали, надо бы с этим местом что-то сделать, на всякий случай.
Групповые занятия, чуть было не повторил я вслух, но сдержал свой сарказм. Ну-ну. Теперь шатия развратников хочет себе безопасное место. Веселые времена прошли, ребята. Или, может, они собирались пользоваться этой комнатой и дальше, когда она будет бронированной? Да уж, хороший способ встретить конец света. Эта мысль заставила меня рассмеяться. И скривиться от отвращения тоже.
— Ну и устроились же некоторые, — сказал я Сегису на выходе, взывая к его соучастию и пытаясь вернуть прежнее смешливое настроение. Но Сегис не понял, что это был за подвал, или думал о чем-то своем: как только мы вошли внутрь, он сразу уткнулся в телефон.
На обратной дороге Сегис указал на один из перекрашенных фасадов и спросил, наверняка из-за планов своей матери:
— Пап, а что ты думаешь про экоммунаров?
Что я думаю про экоммунаров? Я? Про экоммунаров? О, этот вопрос. Я думаю, что они ошибаются. Что они ошибаются капитально. Ужасно. Самоубийственно. И еще сколько-нибудь слов на «-но». Я, конечно, думаю, что в чем-то они правы; и все-таки они ошибаются. Они правы — как этого не признать, как не понять, что их беспокоит, как не желать того же, что и они. Мама, конечно, экоммунарка, но и я, строго говоря, тоже экоммунар. Мы все хотим перемен, мы все хотим для вас лучшего будущего, мы все хотим избежать коллапса, о котором так много говорят. Но они ошибаются. Они правы и в то же время нет, поскольку решение не в том, чтобы удирать от будущего, как трусливые крабы, и разворачивать историю назад. Или, как говорится в их излюбленной фразе, которую я встречал на футболках и чайных чашках: нажать на ручной тормоз и остановить локомотив. Ясное дело, они ошибаются: даже если они вдруг соберут достаточно сил, чтобы остановить поезд, он все равно сойдет с рельсов — а другого маршрута не будет — или во что-то врежется, но никак не развернется и не поедет обратно. Они ошибаются, потому что поезда, который надо было бы остановить, и нет — есть скорее самолет. Или ракета. И они даже не на борту, чтобы нажимать на какой-то там стоп-кран.