Дороже жизни

Александра медленно подняла голову.
– Что это было?
Мастер не отвечал, застыв на коленях перед одной из панелей шкафа. Его спина выражала крайнюю степень напряженности.
– Я… Кажется, я повредил крепежный паз, – наконец выдавил он, и в его голосе не осталось и следа от прежней уверенности.
Внутри у Александры все похолодело. Она подошла ближе. На идеально белой поверхности боковины красовалась безобразная трещина.
  
– Как? – ее голос дрогнул от нарастающей ярости и паники. – Это же ламинированная панель. Ее теперь не заменить.
– Я… я не рассчитал усилие, – растерянно бормотал «идеальный» мастер.
– Вы хоть понимаете, сколько это стоит?
Он не спешил с ответом, переминаясь с ноги на ногу, как провинившийся школьник, чем только сильнее раздражал Александру. Волна бессильной ярости накатила на нее с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Что за проклятые шкафы?
***
В квартире Клима царило редкое, хрупкое счастье. Катя обнаружила коробку с ботинками и завизжала так, что, казалось, задрожали стекла.
– Па-а-а-па! Ты посмотри! Они же светятся!
– Ну конечно, солнышко, – улыбка сама появилась на его лице. Клим завязывал шнурки Полине, и теплое, сонное тельце дочери в руках наполняло его тихой нежностью. – Чтобы моя принцесса в темноте не потерялась.
Катюша счастливо рассмеялась и покрутилась перед зеркалом.
– А мне такие купим? – осторожно спросила Полина, рассматривая свои старенькие сапожки.
– Обязательно, – улыбнулся Клим и поцеловал дочь в макушку.
Он проводил девочек до школы, и Катя, уходя, обняла его так крепко, словно пыталась передать все свое восторженное счастье. Это ощущение, как солнечный зайчик, грело его всю дорогу до больницы, отчаянно пытаясь противостоять мраку, который ждал его в палате № 314.
Короткий, ставший уже ритуалом, разговор с лечащим врачом. Все те же слова, тот же безнадежный взгляд.
– Клим Евгеньевич, – врач говорила мягко, но каждое слово падало в его душу, как камень. – Динамики нет уже почти год. Пора подумать…
Он не смог дослушать то, что и так понимал сам. Справившись с эмоциями, вошел в палату к жене. Юля сильно похудела и стала казаться хрупкой фарфоровой куклой, которую можно сломать неосторожным прикосновением. Клим сел на стул около кровати, взял ее безжизненную руку, такую знакомую и такую чужую. Прижался к ней лбом и закрыл глаза. Его губы шептали то, что он говорил каждый раз, пытаясь достучаться до того, кто, возможно, уже никогда не услышит.
– Катюшке ботинки купил… С розовой подошвой и огоньками… Так сияет, будто в ней вся радость мира… Полина рисунок тебе нарисовала… кота… забыл забрать… Прости… Они так по тебе скучают, Юль… Так скучают… И я тоже, – последнее вдавил из себя через силу.
Дверь приоткрылась, и Тамара Евгеньевна бесшумно вошла в палату. И снова те же слова, но на этот раз звучавшие как приговор.
– Клим, я знаю, как это тяжело, – ее голос звучал ровно, но с едва уловимым надрывом. – Но пора подумать об отключении Юли от аппаратов.
Мир не рухнул. Он схлопнулся. Сжался в крошечную, невыносимо тяжелую точку боли где-то в груди. Земцов лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова, сжимал руку жены так, что кости едва хрустнули.
– Подумаю, – выдохнул он и это слово стало самым страшным в его жизни.
– Спасибо, – тихо ответила врач и так же тихо вышла из палаты.
Клим шумно втянул носом воздух и медленно выдохнул. Время промчалось слишком быстро и одновременно остановилось.
«Почти год…» Год с той ночи, что разделила жизнь семьи Земцовых на до и после. Та ссора до сих пор отзывалась внутри Клима оглушающим эхом. Он помнил все до мелочей. Каждый жест, каждое слово, каждый ее вдох.
Юля стояла посреди кухни, пальцы сжимали край стола, а в глазах плескалась пустота, доведенная до отчаяния.
– Клим, я больше не могу здесь жить, – тихо сказала она, таким тоном, будто уже все решила.
Он помнил, как смотрел на нее и не понимал, как отвечать. Служба, смены, дети, усталость – все смешалось в кашу, и он давно разучился слышать чужую боль.
– Мы же семья… – попытался напомнить.
Юля горько усмехнулась.
– Семья – это когда два человека идут вместе. А мы стоим. И стоим давно. Ты живешь службой. Я живу детьми. А сама… – она вдохнула, пытаясь найти воздух в комнате, где его будто не было. – Меня саму я уже даже не помню.
Он отвел взгляд, не хотел этого слышать и признавать.
– Мне предложили работу. В Москве.
Удар. Настолько резкий, что в ушах звенело, но Юля безжалостно продолжила.
– Это наш шанс. Для меня – вернуть себя, а для нас – наконец начать жить нормально. И да… я поеду с девочками. Потом заберем тебя, если захочешь.
«Если захочешь» разрезало воздух, будто нож.
– Ты не заберешь девочек, – сказал Клим ровно и безапелляционно.
Юля выпрямилась, и в ее осанке появилась странная, болезненная отстраненность.
– Значит, ты услышал только это… – прошептала она, взяла сумку, застегнула молнию. Ни крика. Ни истерики. Никаких «ты виноват». Только тишина, в которой звучало больше боли, чем в любом скандале.
– Я поеду сегодня, – сказала Юля, не глядя. – Ночным поездом, а завтра буду уже в столице.
Клим стоял спиной к ней. Глупо надеялся, что если не смотреть, все как‑то отложится.
– Пока, Клим.
Дверь закрылась. Не хлопнула. Просто… закрылась. И эта мягкость оказалась хуже всего.
Через сорок минут раздался звонок…
Клим вернулся в настоящее, словно выброшенный волной. В горле предательски першило.
– Я должен был пойти за тобой, – прошептал он и провел большим пальцем по прохладной ладони жены.
– Я должен был… хотя бы позвать. Сказать нормально. Спросить. Удержать. Или отпустить, но по‑другому. Не так.
Аппарат ровно отсчитывал ритм.
– Юль… я не знал, что в ту ночь ты уходишь так надолго, – Клим на секунду зажмурился. – Я это понял слишком поздно.
Он склонился ближе, почти касаясь губами ее руки.
– Если ты меня слышишь… пожалуйста. Просто знай, что я признал свои ошибки. Я был дураком. Прости меня, если сможешь…
Телефон завибрировал в кармане, возвращая в реальность. Клим достал его пальцами и разблокировал экран. «Новый отзыв» – появилась надпись. На автомате ткнул на уведомление, никак не ожидая увидеть поток желчи от некой «Александры Северской».
– Это еще что за херня? – пробормотал он себе под нос, только с третьего раза сообразив от кого «подарок» и его глаз начал мелко и часто подрагивать.
 
Глава 6
 
Его взгляд цеплялся за каждую строчку: холодные слова, ложь, надменность, яд, будто женщина специально хотела ударить туда, где больнее всего. «Непунктуальный», «хам», «не смог выполнить простейшую работу».
Этот отзыв, как плевок в душу, именно в тот момент, когда он стоял на коленях перед всей своей жизнью. Унижение поднялось по пищеводу кислым комком.
Клим выдохнул резко, шумно, так, что в груди что-то хрустнуло. Кто-то другой бы рассмеялся, махнул рукой, но не он. Для Земцова вопрос репутации стоял не на последнем месте.
– Сука, – проговорил тихо, почти ласково и без труда представил лицо этой Северской. Надменное, холодное, с презрительным взглядом.
Вышел в холодный коридор, шаги отдавались гулко, и чем дальше он уходил от палаты, тем сильнее росла ярость.
На улице мороз хлестнул по лицу, но Клим даже не поморщился, достал сигарету, трясущимися пальцами чиркнул зажигалкой. Первую затяжку втянул слишком глубоко, легкие свело болью и это немного отрезвило.
– Баба охеревшая… – выдохнул он в сторону пустой парковки.
Все еще видел ее перед глазами. Холодная, надменная, слишком уверенная. В груди родилось дикое, животное желание найти ее и высказать все, что думает о ней. Но потом Земцов вспомнил, где только что был. Вспомнил руку Юли в своей, холодную, неподвижную. Вспомнил слова врача и гнев сдуло ветром.
  
– Мне сейчас точно не до баб, – прохрипел он, докуривая до фильтра.