700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)
Так Лёха и узнал, что под Реймс перебросили звено из четырёх «Кёртисов» из группы GC II/4 — с эмблемой красного чёрта, скачущего на жёлтой метле. Эмблему Роже одобрил сразу и безоговорочно, заявив, что метла в заднице — вещь необходимая для любого пилота, да и цвет подобран со вкусом, ровно под цвет выхлопа после гастрономических излишеств.
Оказалось также, что вопли де Голля всё-таки имели какой-то вес. Пусть не самый великий, но вполне ощутимый. Небо над его танковой дивизией теперь охраняли целых шесть истребителей — четверо из «чертей» и Лёха с Роже.
По французским меркам — почти роскошь. К тому же ему пообещали прислать ещё целую эскадрилью «Моранов» 406-х, как только найдут, где они вообще находятся и в каком состоянии.
Роже, естественно, радостно поприветствовал коллег:
— Привет чертям! Ну как там, ваши задницы всё ещё полируют деревяшку и пыхтят жёлтым выхлопом?
Лёха был уверен, что Роже прибьют прямо у раздачи. Он бы сам не сомневаясь использовал бы поднос. Но вместо этого лётчики заржали так, что официантки в симпатичных передниках вздрогнули и неодобрительно покрутили попами, и немедленно отвесили ответную любезность — про глухого папуаса в перьях, который путает педали с маракасами.
После этого разговор окончательно перешёл в дружескую фазу.
— Константин Розанов, — представился невысокий, крепкий, улыбчивый парень, выглядевший старшим в компании, протягивая руку.
Лёха аж замер на долю секунды.
— Ты русский? — спросил он, с трудом подавив желание автоматически перейти на родной язык.
Розанов улыбнулся шире, как человек, который этот вопрос слышит не в первый и, подозревает, не в последний раз.
— Смотря кто спрашивает, — ответил он. — За столом — француз. В кабине — лётчик. А вообще… мои родители уехали из России после революции.
— Привет! Как дела! Кушай не обляпайся! — не удержался Лёха, имитируя акцент, которого у него отродясь не было.
— Спасибо, и вам того же, — ответил Константин по-русски, улыбаясь привычно вежливо.
Помимо Константина Розанова в звене оказались три чеха — из тех, кому немцы весной тридцать девятого просто запретили летать. Чехословакия стала протекторатом Германии, её авиация исчезла — аэродромы заняли, самолёты забрали, а пилотам вежливо сообщили, что их служба окончена. Те, кто не смирился, уехали — и вот теперь они снова встретились с немцами. Уже в небе Франции.
Лёха оглядел стол, прищурился и хмыкнул:
— Ну ты посмотри, Роже… Русский, три чеха и австралиец. Весь интернационал собрался, чтобы защищать твою прекрасную Францию.
Разговор сам собой съехал с еды на войну, а с войны — на самолёты. Это происходило всегда одинаково и неизбежно, как скатывание шарика по наклонной плоскости. Немцы, манёвры, кто где кого видел, кто откуда ушёл, у кого мотор зачихал не вовремя, и как немец — наоборот, тянул, как проклятый.
— Что, и сбитые есть? — с интересом спросил Ян, чех из команды Розанова, с тем уважительным сомнением, которое быстро лечится участием в боях.
Роже приосанился, неторопливо окинул коллег взглядом — как врач-гинеколог пациента перед шокирующей новостью — и ответил с лёгкой, почти ленивой гордостью:
— У меня то всего четыре. «Юнкерс» восемьдесят седьмой, «Дорнье»… и пара «мессеров».
— Четыре? — не веря переспросил второй чех, имени которого Лёха не расслышал.
Роже выдержал театральную паузу и добавил, уже совсем буднично:
— Мне просто везёт на бошей.
В столовой на несколько секунд воцарилась уважительная тишина. Лёха напихал полный рот еды в надежде, что Роже не станет хвастаться его успехами на ниве истребления фрицев.
И тут кто-то из гостей, с невинным видом, но с блеском в глазах, ткнул Розанова локтем:
— Да уж, господа. Зато среди нас тоже есть известный лётчик. Человек, который сбил «мессершмитт» без единого патрона.
Столовая взорвалась смехом.
Розанов рассмеялся вместе со всеми — легко, без малейшей попытки отмахнуться или сделать вид, что это глупость. Наоборот, он поставил кружку, устроился поудобнее и кивнул, словно соглашаясь с обвинением.
— Было дело, — сказал он спокойно. — У меня всего двое официальных сбитых, а на «мессере» я просто летал. Формально я его не сбивал. Я его… уронил.
И, не торопясь, начал рассказывать.
Оказалось, что впервые Розанов сел за штурвал «мессершмитта» ещё в Испании, в самом начале тридцать восьмого. Тогда республиканцам в руки угодил редкий подарок судьбы — «сто девятый» в версии B: свежий, целый и почти не успевший обидеться на жизнь и войну.
Лёха слушал и чувствовал, как в голове начинает выстраиваться цепочка — неровная, упрямая, будто старая шестерёнка, простоявшая без дела и вдруг решившая провернуться.
Испания. Тридцать восьмой. «Сто девятые». Он быстро прикинул даты, перебрал в памяти аэродромы, лица, разговоры, запах пыли и бензина — и понял что, они не могли пересечься. Никак. Он покинул Испанию ещё в ноябре тридцать седьмого, задолго до того, как Розанов сел в немецкую машину.
Общее небо оказалось разнесено по времени.
— А советских лётчиков ты там видел? — всё-таки спросил он, осторожно, будто боялся спугнуть собственные мысли.
Розанов кивнул сразу, даже не задумываясь, и начал перечислять — спокойно, уверенно, словно называл фамилии давних соседей по лестничной площадке. Имена, фамилии, места и прозвища.
И с каждой фамилией Лёха ловил чувство далёкой Родины.
Выходило просто и странно одновременно. Они с Розановым не летали вместе, но ходили по одним и тем же воздушным тропам. В разные месяцы.
— Значит, мимо… — пробормотал он скорее себе, чем собеседнику.
Розанов откинулся на спинку стула, взял кружку, покрутил её в руках и сказал с видом человека, который сейчас расскажет глупость, но глупость проверенную и потому особенно ценную.
— История началась с того, что один очень аккуратный австрийский обер-фельдфебель потерялся и решил, что Страсбург — это Германия.
Он сделал паузу, посмотрел по сторонам и продолжил, уже с удовольствием.
— Сел он, значит, прямо на наш аэродром. Спокойно и красиво. Вылез из кабины, огляделся… и тут до него начало доходить, что форма вокруг какая-то не та, и язык слишком вежливый.
— И что? — не выдержал Роже.
— А что с ним сделаешь, — пожал плечами Розанов. — Вежливо побили его немного, потом арестовали конечно. И тут французское командование вдруг осознало, что судьба подкинула нам очень хороший, редкий и совершенно бесплатный подарок.
Он наклонился вперёд.
— Решили испытать «сто девятый». А кто у нас уже летал на «мессере»? Правильно. Русский эмигрант с репутацией испытателя и излишней любовью к фигурам высшего пилотажа. То есть я.
— Ну конечно, — хмыкнул кто-то.
— Вызывают меня срочно, — продолжил Розанов. — Слетаешь в Страсбург, заберёшь «сто девятый» и перегонишь в Орлеан. С сопровождением. Война всё-таки.
Он развёл руками.
— Я прилетаю с ведомым на «Кёртисах». Немец стоит, блестит, как новая зажигалка. Совсем другой самолет, по сравнению с испанским. Сел я, осмотрелся, завёл — песня, а не мотор.
В столовой уже смеялись, но Розанов поднял палец.
— Вот тут предусмотрительность французского командования в сочетании с русским разгильдяйством и сыграла шутку. Подлетаем к аэродрому Орлеана, почти дома. Думаю: ну грех же не показать французской публике, как на этом летают культурные люди. И сделал пару бочек. Для души.
— Сбили? — осторожно спросил Лёха.
— Одну. Вторую. — кивнул Розанов. — А на третьей либо я что-то не так заложил, либо мой ведомый Баптизэ решил, что мы репетируем воздушный балет без предупреждения.,
Он изобразил руками что-то неопределённое.
— В общем, его «Кертис» аккуратно, с французской вежливостью и американской настойчивостью, прошёлся винтом ровно по хвосту моего «мессера». Как бритвой. Чик — и всё. Больше не мальчик.
— И? — уже хором.
— А что «и»? — усмехнулся Розанов. — Самолёт сразу понял, что без хвоста он больше не самолёт. А я понял, что парашют — самое прекрасное изобретение человечества.