700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)
Он сделал глоток и подвёл итог совершенно спокойно:
— Я так и написал в отчёте — «сто девятый» плохо летает без хвостового оперения!
И тут над аэродромом, уже в который раз завыла сирена. Судорожно проглотив свой стакан кофе, Лёха вскочил и вместе со всеми рванул к стоянкам самолетов.
16 мая 1940 года, штаб 4-й бронетанковой дивизияи, пригороды Сиссон, 35 км от города Реймс, Шампань, Франция.
Первый день контрудара дал надежду. Танки де Голля ворвались в немецкие тылы, мяли колонны снабжения, жгли грузовики, заставляя противника сбавить шаг и впервые оглянуться. Он видел это почти физически — как аккуратный немецкий порядок вдруг дал трещину. Немного. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы понять: удар попал.
Лётчики работали без пафоса и без отдыха. Они летали по очереди. Пока один стоял у стола и превращал увиденное в неровные карандашные линии на карте, второй «Кёртис» уже грел мотор и выкатывался на старт. Двигатель набирал голос, самолёт уходил вверх — и танкисты внизу снова обретали глаза. Пусть ненадолго, пусть с риском, но не вслепую.
Де Голль звонил сам. Брал трубку и требовал соединения, словно стараясь докричаться до разума сквозь этот гул фронта.
Он говорил спокойно, почти сухо, но за этой сдержанностью чувствовалась напряжённая уверенность человека, который знает: сейчас или никогда. Удар получился. Немцы притормозили. Их колонны рвутся, тылы горят, темп сбит. Это не победа — но это шанс. Реальный шанс спасти окружаемые войска в Бельгии.
— Мне нужны подкрепления, — говорил он в трубку. — Не завтра. Сейчас. И авиация прежде всего. Танки без воздуха — это мишени. С воздухом — это кулак.
В штабах сидели не идиоты и не предатели. В штабах не саботировали — там не управляли. Просьбы де Голля тонула в бардаке приказов, запаздывающих донесений и сил, которые на карте ещё были, а в реальности уже нет. Всё, что могло стрелять и летать, уже стреляло и летало где-то ещё.
Де Голль слушал, сжимая трубку так, будто мог передать через неё вес своих слов.
— Если мы сейчас не ударим всем, что есть, — сказал он напоследок, — потом бить будет уже некуда. Они уйдут к морю и отрежут наши и британские лучшие силы.
Он положил трубку и на секунду задержал руку, будто надеялся, что аппарат передумает и зазвонит сам. Но телефон молчал. А значит, оставалось одно — держаться тем, что было, и выжимать из этого максимальное.
На второй день надежда стала тяжелее. Немцы быстро начали отвечать. Подтянули пехоту, выставили противотанковые орудия, включили авиацию уже не эпизодами, а организованной массой. Танки шли вперёд не в пустоту, а в плотное, продуманное сопротивление. Потери росли. Машины останавливались не только от попаданий — металл уставал вместе с людьми.
А на третий день иллюзий не осталось.
Танки напоролись на «восемьдесят восьмые».
Де Голль понял это почти сразу. По характеру потерь. По тому, как тяжёлые B1 bis, ещё вчера державшие попадания немецких «колотушек», теперь загорались с первого выстрела. По дистанции, с которой их отстреливали, и по холодной, спокойной точности огня. Восемьдесят восемь миллиметров — зенитки, поставленные на прямую наводку, — вынесли французскую надежду на победу. Немцы вытащили на стол очень дорогие игрушки, всё, что у них было, и сыграли этой картой без суеты и без ошибок.
Глава 5
Спасительный зонтик посреди войны
17 мая 1940 года. Сельские дороги где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.
Вирджиния — американская корреспондентка во Франции — сидела на капоте своего маленького кабриолета, голубого «Пежо», и плакала. Тридцать… нет, одёрнула она себя, до августа ещё далеко. Двадцать девять. Она размазывала слёзы по щекам, не замечая, как вместе с ними размазывает грязь и моторное масло, оставляя на лице забавные, почти боевые полосы.
Родившись в далёком американском Вермонте, у самой канадской границы, она с детства знала, кем станет. Не женой, не украшением гостиной и не примечанием к чьей-то биографии — журналисткой. Известной. Настоящей. И популярной!
Колонки о моде, любви и обществе появились почти сразу, словно сами нашли её. Они были лёгкими, остроумными, имели успех — и именно поэтому очень скоро начали душить. Слишком много шёлка, слишком много улыбок и слишком мало жизни.
Военная Европа манила её сильнее любых праздничных мероприятий и светских салонов. Там история происходила не на страницах, а вживую — громко, грязно и без разрешения. И она поехала. Она помчалась.
Испания стала первой — шумной и радостной, жестокой и двуличной, где она умудрилась побывать по обе стороны фронта. Чехословакия — уже треснувшая изнутри. Немецкие колонны техники на дорогах, марширующие солдаты, аккуратные флаги на зданиях и лица чехов, которые понимали, что всё уже решено.
С ней даже случилась ледяная Финляндия и большевистская Россия во время Зимней войны, где мороз резал кожу до крови и выжимал слёзы из глаз.
Маленькая синяя машина умерла не сразу. Сначала она закашлялась, как простуженный курильщик, потом дёрнулась ещё раз и, выбрав перекрёсток между двумя плотными живыми изгородями, окончательно сдалась.
— Прекрасно, — сказала Ви в пустоту.
Дорога была узкая, пыльная, зажатая между зеленью так плотно, будто кто-то специально не хотел, чтобы по ней ездили. Ни домов, ни людей, ни даже нормального горизонта — только зелёные стены и небо сверху.
Ви вылезла, хлопнула дверцей и, не теряя достоинства, полезла под капот.
— Все женщины так делают, — сообщила она мотору по-французски и вытерла ладони о штаны.
Наверное, это были какие-то другие женщины или какие-то другие моторы, подумала Ви, выпрямляясь и с подозрением глядя на внутренности капота. Американская женщина и французский мотор, как выяснилось, оказались существами принципиально несовместимыми. В итоге мотор обиженно молчал, Ви злилась, а перекрёсток между двумя изгородями превращался в их общее поле битвы, где каждый остался при своём мнении и без малейшего желания идти навстречу.
Она видела слишком многое и слишком близко, чтобы теперь разрыдаться из-за сломанной машины, — и всё же сидела и плакала, удивляясь самой себе.
Посреди каких-то жутких кустов. В её любимой Франции.
Бокаж. Какое отвратительное французское слово! Это были не просто кусты — это плотные, старые живые изгороди, высотой с человеческий рост, а то и выше. Зелёные стены, скрадывающие звук, взгляд и направление. Пытаясь пробраться ближе к фронту, она несколько раз свернула не туда — как выяснилось, французская карта врала отчаянно и бессовестно. Теперь, в придачу ко всему, машина заглохла в какой-то дыре французского человечества, куда, казалось, не заглядывал даже здравый смысл.
Вирджиния шмыгнула носом, сердито вытерла лицо тыльной стороной ладони, отчего любой американский индеец умер бы от зависти к её раскраске, встала прямо на капот и уставилась в небо сквозь полоску между изгородями.
И в этот момент над ней пронеслись самолёты.
17 мая 1940 года. Лётное поле где-то под Реймсом, Шампань, Франция.
Их перекинули на запасной аэродром, хотя аэродромом Лёха не назвал бы это место ни при каких условиях — даже если бы ему за это пообещали отпуск, личную красотку и запотевший бокал мартини.
Хотя насчёт красотки он на секунду задумался и понял, что уверенности тут нет совсем. За бокал мартини и женскую красоту, пожалуй, согласился бы изрядно покривить душой. Пусть они обе будут «маргариты», решил Лёха, потея и таща тяжеленную двадцатилитровую запаянную канистру. Французские канистры были, как и всё французское, тяжёлые, неудобные и протекали — ровно как и вся французская логистика весной сорокового.
На деле же это было просто хорошо вытоптанное поле, несколько палаток, пара грузовиков и устойчивое ощущение, что оказались они здесь по недоразумению.