700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)

Галланд дал ещё одну очередь — уже почти из упрямства. Трассы снова прошили воздух, снова легли чуть не туда. Бомбардировщик едва заметно скользнул, как рыба под самой поверхностью воды, и опять вышел из перекрестия.
И тут взгляд машинально скользнул на указатель топлива.
Стрелка уже стояла не в том месте, где можно продолжать охоту ради красоты момента.
В наушниках щёлкнул эфир, и сквозь помехи прозвучал спокойный голос ведущего, оставшегося со «штуками»:
  
— Первый, наблюдаю самолёты противника с севера. Высота три километра. Иду на перехват.
Галланд коротко вдохнул. Мир напомнил, что сегодня не только его праздник.
— Принял. Группа, один заход — и возвращаемся.
Он мягко потянул ручку, перевёл свой «сто девятый» в набор и аккуратный разворот. Земля отъехала вниз, бомбардировщик остался там, где и был — у самой кромки полей, живой, быстрый и раздражающе целый.
Восьмой, праздничной победы в этот день не случилось.
22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.
Первый «мессер» не стал больше сближаться. На двухстах метрах высоты он дал последнюю очередь и ушёл вверх, в разворот, не желая рисковать близким знакомством с пашней.
— Отвалил! — в восторге проорал Анри, так что у Лёхи наушники чуть не отлетели от головы. — Следующий заходит.
— Спокойно, — ответил Лёха, не отрывая взгляда от горизонта.
Где-то по крылу «Бостона» сухо простучала россыпь попаданий. Вроде как и не смертельно — пока, во всяком случае, — но исключительно неприятно.
Трассы снова вспыхнули впереди — яркие, нервные, злые.
Второй истребитель оказался настырнее — попытался сократить дистанцию и вышел почти на триста пятьдесят, дал плотную длинную очередь и проскочил чуть вправо, вынужденный резко тянуть ручку, чтобы не вмазаться в землю. Анри проводил его злой россыпью трасс, и тот последовал за ведущим, разворачиваясь обратно.
Третий и четвёртый действовали проще и быстрее. Они дали по длинной, но размазанной очереди с большой дистанции в сторону бомбардировщика — больше в надежде на удачу, чем ради результата, — и боевым разворотом ушли обратно в сторону Арраса, к своим пикировщикам и более благодарной работе.
— Кокс! Эмиль! Они отвалили! Они сдриснули! Колбасники проклятые! — восторг стрелка можно было разливать по банкам и продавать как средство от уныния.
Лёха не ответил сразу. Он аккуратно потянул штурвал на себя, давая машине хоть чуть-чуть набрать высоту и уйти от такой близкой земли. Затем осторожно убрал обороты прекрасно потрудившимся сегодня моторам и вывел «Бостон» в спокойный крейсерский полёт, начав плавно набирать высоту. Рёв перешёл в уверенное гудение, напряжение в кабине спало.
Потом наш герой внимательно посмотрел на индикатор остатка топлива.
И надо сказать, увиденное ему не особо понравилось.
— Эмиль… — спокойно произнёс он. — А сколько мы уже в воздухе? А то остаток меньше трети бака.
В самолёте возникла долгая и вполне себе любопытная пауза. Наконец в наушниках зашипело, и прорезался голос штурмана.
— До Сен-Мартена, нашего аэродрома базирования — двести десять, — сообщил Эмиль, видимо сверяясь с картой.
— До Ля-Бурже — сто пятьдесят. А ближе то и нет ничего приличного, если только где-то в полях садиться.
В кабине повисла секунда тишины. Потом Лёха фыркнул:
— Пятьдесят километров — это как раз между «красиво долетим» и «уныло дойдём пешком».
Эмиль усмехнулся, откинулся на спинку и с неожиданным довольством сказал:
— Значит, не будем испытывать судьбу.
И тут штурмана вдруг прорвало, выплеснув всё, что накопилось за такой дивный полёт:
— Ну ты и придурок, Кокс! Ну ты и псих! Чтобы я когда-нибудь ещё сел даже на детскую карусель? Никогда в жизни. У меня лицо, наверное, белее мела.
Повисла пауза, пока каждый из троих лётчиков переваривал сказанное.
— Идём на Ля-Бурже, — уже спокойнее продолжил Эмиль. — Влево двадцать. Курс сто девяносто.
— Как скажешь, наш бледнолицый вождь, — радостно отозвался Лёха, уже закладывая плавный разворот. — Ведущий нас по светлой дороге праведной жизни.
— Именно как скажу, Чингачгук Стальные Яйца, — хмыкнул Эмиль. — Сегодня я отвечаю за то, чтобы мы ужинали, а не объяснялись с ангелами. Хотя тебе это не грозит. Тебе точно персональный котел у чертей приготовлен. На костре уже стоит, греется!
Сзади радостно хохотнул Анри:
— Записываю в бортжурнал: экипаж здоров, шутит, ушли от немцев, взорвали чего-то там красиво, летим в Париж к девочкам, настроение — праздничное!
«Бостон» послушно лёг на новый курс.
Моторы гудели уже не в истерике, а в рабочем, довольном режиме. Под крыльями тянулась Франция, где-то позади дымились чужие проблемы, а впереди маячил аэродром с топливом, кофе и шансом пережить этот день.
— Ну что, господа, — довольно сказал Лёха. — Кажется, можно констатировать, сегодня мы официально живы.
— С большим запасом, — подтвердил Эмиль. — Нам не поверят. И с хорошей историей на вечер.
Анри добавил:
— И с поводом выпить. Желательно за счёт эскадрильи.
— Анри! Ты никчёмный представитель благородного рода! Ты должен поить весь экипаж только в силу своей аристократической фамилии!
Лёха только посмеялся. Видимо разговор уже соскользнул на неоднократно заезженную колею.
 Глава 15 
 Война за женщину 
24 мая 1940 года, Аэродром Ля-Бурже, северо-восточный пригород Парижа.
Аэродром Ля-Бурже встретил их не фанфарами, а запахом масла, бензина и всеобщего нервного срыва. На удивление, стояло достаточно много самолётов, дежурное звено периодически срывалось в воздух, зенитчики нервно крутили своими тонкими стволами, техники бегали с инструментами, кто-то кричал, кто-то спорил, будто пытаясь понять, как всё это вообще случилось.
Их залётный «Бостон» загнали на дальнюю стоянку около ангаров технической службы. Через час беготни, споров и заполнения груды бумажек у самолёта их отловил механик — пожилой, с выцветшими глазами и такими руками, что ими можно было откручивать гайки без пассатижей.
Он поманил Эмиля пальцем.
— Идите-ка сюда, господа герои.
Лёха, разумеется, пошёл вместе с ним. Герои без свидетелей — это недостаточно правильные герои.
Механик постучал отвёрткой по обшивке крыла.
— Вот смотрите. Вроде всего-то три дыры. Немцы, видимо, были вежливы.
Эмиль наклонился. Лёха тоже. Три аккуратных отверстия в металле выглядели почти безобидно. Почти.
Механик сунул отвёртку глубже в одну из пробоин и покачал головой.
— А вот эта — почти перебила трос управления элероном.
На «Бостоне» элероны управлялись системой тросов и качалок, идущих от штурвала через фюзеляж в крыло. Никакой магии — только стальные тросы, ролики, блоки и честная механика. Если трос перебит — элерон начинал жить своей жизнью, а лётчик — своей. Но обычно недолго.
— Ещё пара миллиметров — и вы бы уже не спорили со мной, а копали бы где-нибудь огород доброй французской вдове, — спокойно добавил механик. — Неясно, как вы вообще долетели.
Лёха почесал затылок, вспоминая свои пируэты.
— Мы старались.
— Это я вижу, — буркнул механик. — Пару дней — протянем новый трос, проверим блоки, и будет как новый. Если, конечно, нас завтра не эвакуируют к чёртовой матери. Вы сами видите, что тут творится.
Они это видели.
В административном бараке надрывался полевой телефон. Ординарцы бегали с записками. Связь то появлялась, то исчезала. Кто-то пытался дозвониться до соседнего аэродрома, кто-то — до штаба сектора. Линии были перегружены, провода звенели, как нервы Франции.
  
Эмиль, как командир экипажа, отправился к телефону и после нескольких попыток всё же добился соединения с эскадрильей. Разговор получился коротким и нервным — срочно чините самолёт.
После этого он остался на аэродроме сторожить дорогой американский аэроплан.