700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)

— Посмотрим, — тихо произнёс Галланд, — насколько хорош сегодня подарочек.
Четвёрка истребителей сорвалась вниз. Машины вошли в пикирование, скорость росла, двигатель ревел ровно и уверенно. В перекрестии прицела француз должен был появиться через несколько секунд.
Но француз оказался не тем, кто ложится на блюдечко и поворачивается удобным бочком для разделки.
Даже с пикирования сократить дистанцию оказалось не так просто. Француз шёл у самой земли неожиданно быстро, и первые секунды Галланду пришлось буквально выжимать из «сто девятого» всё, что тот мог дать в падении. Разница таяла, но не так стремительно, как хотелось бы в праздничный день.
  
Когда дистанция наконец стала рабочей, возникла другая проблема. Бомбардировщик прижался к земле так плотно, что стрелять с привычного угла означало вместе с ним уйти в пашню. Пришлось заранее убирать газ и аккуратно выводить машину из пикирования, гасить избыточную скорость и переходить в почти горизонтальный заход.
И вот тут всё стало сложнее. Цель показала зубы — в его сторону потянулись огненные трассы стрелка. Спрятаться за хвостом тоже не выходило: бомбардировщик ловко повиливал вправо и влево, каждый раз открывая его самолёт под огонь. Машина шла параллельно земле — живая, быстрая и совсем не желающая красиво умирать.
22 мая 1940 года. Платента Земля.
Нашим уважаемым читателям сегодня трудно представить, в каком именно дурдоме жила планета в мае 1940 года. Хотя… Сегодня мир не намного более разумен.
Тогда же мир трещал, скрипел, перекрашивался и делал вид, что так и должно быть. Попробуем сделать краткий обзор происходящего дурдома.
* * *
Великобритания окончательно снимает перчатки. Парламент принимает Emergency Powers Act — государство теперь может управлять всем, кроме, пожалуй, погоды. Заводы, рабочие, транспорт, цены — всё под контроль. Страна официально превращается в аккуратную, дисциплинированную казарму. Вводится трудовая повинность — сказать «я не хочу работать на войну» примерно так же уместно, как попросить паузу во время артобстрела.
Черчилль летит в Париж, уговаривая французов не падать духом раньше времени.
В парижском военном министерстве стояла тяжёлая, почти больничная тишина. Карты ещё висели на стенах, стрелки на них уже выглядели не планом, а диагнозом.
Черчилль, только что ставший премьером, наклонился над столом и спросил жёстко, без пафоса:
— Где ваш стратегический резерв?
Пауза затянулась сильно дольше, чем нужно для приличия. Французские генералы переглянулись. Ответ главнокомандующего французской армией Мориса Гамелена потряс англичанина:
— Его нет.
Вот так. Без оговорок. Без «временно». Без «перегруппировываем».
Черчилль выпрямился. Он понял главное: Франция уже не готовится к контрудару — она пытается сдаться на приличных условиях. И когда он вернулся в Лондон, то привёз с собой осознание того, что союзник может рухнуть быстрее, чем кто-либо успеет к этому привыкнуть.
* * *
США пока делают вид, что стоят в стороне, но уже нервно шевелятся. Рузвельт говорит по радио, что Америка должна стать «арсеналом демократии». Пока это слова, но слова с намёком на заводские гудки.
Армейский авиационный корпус просит деньги на 50 000 самолётов — Конгресс крупно поперхнулся. В Нью-Йорке открывается Всемирная выставка, сияют павильоны будущего, но павильоны Польши и Чехословакии аккуратно закрыты ленточками. Under constuction. Люди проходят мимо и стараются не смотреть слишком внимательно.
* * *
Муссолини жалуется зятю Чиано: если немцы возьмут Париж без него, он будет выглядеть глупо. Чиано честно записывает в дневник: дуче боится опоздать к разделу добычи.
* * *
Черчилль пишет Рузвельту почти без дипломатии: дайте нам эсминцы. Если мы утонем — вам потом придётся плыть в одиночку.
* * *
22 мая нарком иностранных дел Молотов заявляет, что Литва, Латвия и Эстония «не выполняют договоры о взаимопомощи». Литва капитулировала без боя, Латвия и Эстония — вопрос времени. В Москве уже составляют списки «народных правительств». «Правда» радостно уверяет советских читателей — на основе взаимного доверия между братскими народами.
* * *
Так выглядел мир в тот день: одни готовились воевать, другие — делить, третьи — не замечать. И всё это — одновременно.
22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.
— Анри, дистанция?
— Четыреста… триста пятьдесят… п-подходят!
Первый «мессер» не стал рисковать и тянуть до упора. Он выровнялся, будучи ещё далеко, метров в четырёхстах, и вдруг из его крыла вспыхнули короткие огни.
Трассы пришли неожиданно быстро. Они не били — они свистнули, прошили воздух впереди яркими пунктирными нитями, казалось, перечеркнули небо прямо перед фонарём.
Главное было — не дёрнуться.
Не рвануть штурвал на себя, не уйти в инстинктивный крен, не подарить немцу нужное движение.
— Спокойно… спокойно… — выдохнул Лёха сквозь зубы, удерживая машину ровно.
Трассы прошли выше.
Сзади раздался характерный треск MAC 1934.
— Стреляют издали! — крикнул Анри. — С четырёхсот! Кокс, левее!
Лёха филигранно отрулил влево, открывая стрелку прятавшийся за хвостом истребитель.
Снова раздался треск пулемёта.
«Мессер» дал очередь с той же дистанции. Пули легли чуть ниже, одна полоснула по воздуху у самой кабины, и от этого внутри всё неприятно сжалось.
— Кокс! А в горизонте они нас и не особо то догоняют! — восторг стрелка передался экипажу.
Лёха едва заметно сдвинул педалью руль направления. Самолёт чуть скользнул в сторону, не ломая курса. Никакой паники. Никаких резких движений.
Ещё веер трасс — теперь ближе. Одна искра мелькнула у левого крыла.
— Чуть вправо! Он берёт упреждение! — заорал Анри.
Лёха филигранно парировал педалью и лёгким движением штурвала. Не вираж — поправка. Немцу снова пришлось пересчитать.
Анри дал ответную очередь — длинную и злую. Его трассы ушли назад и вверх, к серому силуэту.
Пулемёт бодро затарахтел… и вдруг захлебнулся, словно подавился собственным героизмом.
— Мёрде. — раздалось в самолете.
Некоторое время в шлемофонах не было слышно ничего, кроме «мерде», набора слов из словаря портовых грузчиков — и такого многоэтажного описания половых органов животных, совокупляющихся в самых нетрадиционных варициях, что даже радиосвязь, казалось, слегка смущённо потрескивала.
— Анри? — поинтересовался Лёха, продолжая вести машину.
— Сейчас, сейчас… — стрелок возился в своей «будке».
— Всё! Готово! — с облегчением выдохнул Анри. — Передайте господам, что технический перерыв окончен!
И дал длинную и очень злую очередь.
22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.
Галланд наконец поймал зелёный силуэт в прицел, дал первую очередь.
Трассы прошли перед самым носом двухмоторного самолёта, аккуратно, почти вежливо, как предупреждение.
Бомбардировщик чуть качнулся в сторону — едва заметно, без паники, без резкого манёвра — и прицел снова оказался пустым. Будто кто-то внизу специально на полсекунды убирал цель из перекрестия.
Вторая очередь получилась плотнее, длиннее и злее.
И снова мимо.
Он почувствовал, как в груди поднимается неприятное раздражение. Всё должно было быть иначе.
  
Короткий красивый эпизод: заход, короткая очередь, чёрный дым, красивый огненный факел — и плюс один к счёту. А вечером за ужином можно было бы скромно сказать: «Да, сегодня ещё один».
Вместо этого француз вёл себя недопустимо живо. Он нёсся у самой земли, быстро, уверенно и явно не собирался выполнять роль статиста в чужом торжественном сценарии.