700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)

Но такие вещи не забываются.
Поэтому сегодня он не стал ждать, а просто забрал самолёт из звена управления и полетел снова под Седан. Не потому, что так уж требовала обстановка, французов вчера отлично потрепали, а потому, что надо было доказать. В первую очередь самому себе — что вчера был просто неправильный день. Случайная ошибка.
К вечеру 15 мая воздух над аэродромом стал странно спокойным. Днём здесь гудело всё, что умело летать, штабные офицеры орали над картами, связисты путались в проводах, а механики ругались на моторы так, будто те делали всё назло. Теперь же шум стих, и остались только привычные звуки — ровное дыхание остывающий двигателей и неслышный отсюда гул войны, уходящий на запад, за реку Маас.
  
Вернер Мёльдерс посмотрел на небо, прищурился и кивнул сам себе. Вечереет. Летом дни стоят долгие и прекрасно подходят для охотников. Лучшее время для тех, кто летает не по расписанию.
— Свободная охота, — сказал он спокойно своему ведущему, словно объявлял сводку погоды. — Высота четыре тысячи метров.
Пара покатилась по полосе и легко оторвалась от земли. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая облака в мягкий свет, при котором самолёты сначала видны идеально, а потом исчезают внезапно и навсегда.
Они взяли курс на юго-запад — Маас уже был форсирован, но фронт ещё не успел принять окончательную форму.
В этот вечер ему ещё не было известно, что где-то на французской стороне, в воздух снова поднимался знакомый ему самолет с не сильно трезвым лётчиком.
15 мая 1940. Аэродром Ту-лё-Круа-де-Мэц около города Мец, Эскадрилья «Ла Файет», Лотарингия, Франция.
В ресторане стало шумно и странно.
А ещё через некоторое время директор ресторана, багровый и в отчаянии, бегал и ругался нехорошими французскими и немецкими словами.
И на аэродроме раздался звонок.
— Алло! Это военная часть? Забирайте ваших проклятых лётчиков и их тигра!
— Простите, кого? — в трубке вежливо помолчали. — Вы пьяны? Это не католическое общество трезвости!
— Я трезв! Я, несомненно, трезв! — заорал директор. — Это вы пьяны, если думаете, что тигры сами приходят на кухню! Это лучший в Лотарингии ресторан, а не цирк-шапито!
— Повторите медленно.
— И да! У нас и так тяжело с мясом! — надрывался директор. — А ваши лётчики заперлись на кухне! Они там поют! Они спорят с тигром! Они уговаривают его не нервничать! И они кормят его моим мясом!!!
В этот момент на кухне действительно было оживлённо. Тигрёнок мирно сидел между мешками с мукой, грыз здоровенную кость и смотрел на происходящее с выражением глубокой жизненной удовлетворённости. Лёха, обняв полосатого и слегка заговариваясь, объяснял ему тонкости международного положения. Роже, немного шатаясь, дирижировал половником, а Поль пел, жаря «стейки в перечном соусе», часто поливая их коньяком.
— Если бы не семья, я бы пошёл в повары! Но! Ты понимаешь, Кокс, невместно! Смотри, надо буквально три капельки коньяка прямо перед готовностью… — рука командира, привыкшая к штурвалу и гашеткам, дрогнула, и приличная порция коньяка щедро оросила готовые стейки.
Поль задумался на секунду, а потом произнёс:
— Это новое слово в кулинарии! Очень популярно! Прошу к столу!
— Понимаешь, полосатый, — в это время говорил Лёха, — у нас тут война, а ты зверь нейтральный. Так что давай без резких движений.
Тигр чихнул и облизнулся.
— Ты, Кокс, несомненно, был дриссиром… дрис… ров-щиком! В этой своей, прошлой жизни! Видал, — обрадовался Роже. — Этот блохастый шерстяной мешок согласен!
Тигрёнок получил свою порцию стейка в натуральном исполнении, не испорченную температурой, коньяком и кулинарными способностями Поля.
Когда на кухню ворвались военные и настоящий укротитель из цирка, тигр сел, поднял голову, подумал и рявкнул, что было сил. Видно, он совершенно не желал прощаться с такими прекрасными своими новыми друзьями.
Лёха честно попытался отдать честь, но промахнулся и дал Роже в глаз. Роже заявил, что директор ресторана всё врёт, тигр пришёл сюда сам и вообще вёл себя прилично.
— Мы его просто накормили, — добавил он. — Из гуманизма.
Тигра увели. Лётчиков тоже.
Вечер 15 мая 1940. Аэродром Ту-лё-Круа-де-Мэц около города Мец, Эскадрилья «Ла Файет», Лотарингия, Франция.
Капитан Монрэс орал так, будто собирался взять Берлин одним только голосом.
Он перечислял грехи с удовольствием и расстановкой. Тут было и нарушение общественного порядка, и пьянство вне службы, и самоуправство, и даже использование военного статуса в гражданском конфликте. На слове тигр он сбился, вдохнул поглубже и начал сначала — уже громче и злее, явно надеясь, что от повторения смысл станет понятнее.
— В другое время, — рявкнул он, — за это бы сидели! Долго! И с пользой для нравственности!
И тут аппарат у него на столе взорвался оглушающей трелью.
Командир группы осёкся на полуслове, посмотрел на телефон так, будто тот собирался укусить, потом на лётчиков и лишь после этого снял трубку.
— Алле.
Он слушал молча. Секунду. Другую. Лицо его заметно осунулось.
— Понял… Да… Нет… Понял.
Он медленно положил трубку.
— Немцы прорвали фронт под Седаном, — сказал он внезапно севшим голосом. — Их танки под Ретелем, сорок километров от Седана! Массовый налёт где-то там. Все в воздух. Немедленно.
Он махнул рукой в сторону стоянок.
Лётчики уже бежали. Фронт трещал, связь рвалась, пехота бросала позиции, приказы противоречили друг другу, а штабы, бежали быстрее пехоты.
Разбираться с тиграми стало решительно некогда.
 Глава 2 
 Порядок против Винни-Пуха и кальвадоса 
Вечер 15 мая 1940 года. Кабинет премьер-министра Великобритании, Даунинг-стрит, 10, Лондон.
Лондон встретил вечер привычной серостью. В кабинете на Даунинг-стрит Уинстон Черчилль, всего пятый день как премьер-министр Великобритании, отложил свежий доклад и стал раскуривать свою традиционную сигару. Доклад только что принесли и положили на стол прямо из-под печатной машинки — «ещё тёплый», пошутил Черчилль, — аккуратные стрелки, линии фронта, оптимизм в прогнозах, даже осторожный намёк на перенос войны на территорию Германии.
Реальная война шла ровно с 10 мая, с того самого утра, когда Германия рванула вперёд, а он сам, после отставки Чемберлена, занял этот кабинет.
Телефон зазвонил резко, заставив его дёрнуться и неловко срезать кончик сигары, вызвав короткую и непечатную реплику.
— Поль? — удивлённо произнёс Черчилль, после того как его соединили со звонящим.
Голос Поля Рейно, премьер-министра Франции, был усталым и неожиданно спокойным.
— Уинстон… Мы разбиты.
Черчилль замолчал, задумчиво глядя на карту Франции.
— Что значит — разбиты? Бои идут, мне только что принесли аналитический обзор. Ваши и наши армии в Бельгии…
— Прорыв, — перебил его Рейно. — Немцы вчера прорвали фронт у Седана. Управления больше нет. Мы экстренно пытаемся их остановить.
Наступила долгая пауза. Пять дней войны и пять дней премьерства. И это слово — разбиты — перечёркивало все аккуратные бумаги на столе.
— Я прилечу, — сказал Черчилль.
— Вы нужнее в Лондоне, — ответил Рейно. — Нам сейчас нужны не только слова поддержки. Нам, как воздух, нужны ваши самолёты.
— Ясно, посмотрим, что можно сделать, — уклончиво ответил Черчиль.
Связь оборвалась. Черчилль положил трубку, снова взял сигару и продолжил пытаться её зажечь. Доклад так и остался лежать на столе — абсолютно правильный и уже абсолютно бесполезный.
  
А в этот самый момент один хреновый попаданец старательно зажмуривал один глаз и дышал чистым кислородом, пытаясь добиться простого и почти недостижимого — чтобы впереди был один прожектор, а не три, и один самолёт, а не целая эскадрилья, возникающая из ниоткуда. Его командир, капитан Поль, упорно норовил разделиться и летать сразу на двух, а то и на трёх машинах, каждая из которых вела себя независимо и крайне фривольно.