700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)
Он сказал это легко, почти весело.
Ступор присутствующих был полным, мгновенным и категорическим.
Индейская голова на рукаве Кокса смотрела вперёд. Очень довольная собой.
22 мая 1940 года. Небо между Реймсом и Аррасом, Франция.
Эмиль наблюдал молча. Он, в принципе, был спокойным, даже несколько медлительным, уравновешенным, за что его и направили в штурманы.
Новый пилот спокойно залез в кабину, без малейшей спешки, будто никуда не торопился. Просто сидел, смотрел, трогал — аккуратно, вдумчиво, как человек, который сначала знакомится, а уже потом решает, что с этим делать. Прошёлся взглядом по приборам, подержался за рукоятки управления, проверил ход педалей. Чуть дольше обычного подержал руки на штурвале и даже крикнул:
— Отличный руль от грузовика.
Эмиль отметил это про себя: такие вещи редко радуют новичков.
Самолёт был загружен стандартно — четыре стокилограммовые бомбы о внутреннем бомбоотсеке. Как раненый Майер сумел посадить их на этом разбитом поле, оставалось загадкой.
Взлёт прошёл ровно. Без рывков, без резких движений. Самолёт спокойно оторвался от полосы и начал набирать высоту, разве что шасси он убрал несколько позже, чем обычно. Затем последовал плавный, даже ленивый набор высоты, с небольшими виражами, покачиваниями и эволюциями. На трёх тысячах метров пилот коротко предупредил:
— Сейчас будут виражи.
Сначала пошли пологие, мягкие. Самолёт ложился на крыло охотно, без сопротивления. Эмиль с удивлением отметил про себя, что машина держится вполне уверенно. Потом виражи стали жёстче. Круче. Перегрузка выросла, ремни врезались в плечи, а горизонт окончательно перестал быть горизонтальным.
И тут в наушниках раздалось короткое:
— Держись.
Самолёт почти встал на ребро. Моторы взвыли, натужно и зло, и в этот самый момент Эмиль с ужасом услышал характерный сбой — один из моторов захлебнулся и резко сбросил газ.
У Эмиля внутри всё холодно оборвалось.
— Вот и всё. Проклятый австралиец!
Но самолёт лишь ввинтился сильнее внутрь и без того крутого виража, будто упрямо отказываясь падать, а потом их также резко мотануло в противоположную сторону. Перекладка была жёсткой, почти грубой, и Эмиль машинально вцепился в обшивку, стараясь не улететь.
— Эх, жалко мы с икрой, аккуратно приходится, а то бы покатались, — раздался внаушниках радостный голос пилота.
Так продолжалось несколько минут. Вираж за виражом. Перекладка за перекладкой. Когда эта летающая карусель наконец закончилась, Эмиль с неожиданным для себя удивлением понял, что они всё ещё в воздухе.
И тут нос самолёта пошёл вниз.
— Проверим бреющий и пикирование, — спокойно сообщил пилот.
Эмиль мысленно отметил, что голос у него по-прежнему ровный.
Следующие минуты прошли на высоте, где времени на размышления не остаётся.
Эмиль проживёт долгую и весьма насыщенную жизнь. Уже в старости, покачиваясь у камина с бокалом любимого бордо в руке, он будет рассказывать друзьям, что ни прыжок с парашютом из горящего самолёта в Сирии, ни разрывы немецких зениток над Гамбургом и Бременом, ни прочие приключения, которые выпали на его долю, не произвели на него такого впечатления, как тот самый полёт на бреющем — с безумным австралийским лётчиком за штурвалом.
Они неслись метрах в двадцати–тридцати над полями, вышли на узкую речушку и пошли, петляя вдоль её русла, так низко, что Эмилю показалось — винты вот-вот заденут воду. Самолёт лавировал, повторяя изгибы реки, пейзаж под стеклянным носом нёсся с безумной скоростью, сливаясь в сплошной поток зелени и бликов.
И вдруг Эмиль поймал себя на странной мысли: это напоминало ярмарочные горки из детства — тот самый момент, когда страшно до визга и одновременно захватывающе.
Потом пилот поднял нос, и «Бостон» охотно полез вверх, будто только этого и ждал.
Эмиль выдохнул, унял сердцебиение и наконец как мог спокойно оглядел проплывающие внизу поля и перелески, пытаясь сориентироваться.
— Через десять минут выходим в район Арраса. Что ищем? — он вышел на связь.
Пауза была короткой.
— Лучше всего заправщики. Колонны снабжения тоже прекрасно.
— Ты с бреющего бомбил? — добавил пилот.
Эмиль на секунду в ужасе задержал взгляд на бомбовом прицеле, прежде чем ответить отрицательно.
Внизу Франция выглядела так, будто кто-то уронил карту прямо в костёр.
Дым поднимался пятнами, а между полями виднелись разбитые деревни, словно их торопливо стирали ластиком. Дороги выглядели пустыми, но время от времени взгляд цеплялся за лишнее: одиночный грузовик, свернувший с шоссе; свежие колеи на поле; тонкую нитку дыма где-то у горизонта.
— Эй, Сусанин! Где мы? — спросил пилот.
— Сам ты Сюзан-ин! — фыркнул Эмиль. — В небе мы, над Францией.
Его удивляло, что австралиец, смеясь, называл его странным, почти женским именем, да ещё в самый неподходящий момент.
— Я же не знаю ни ветрового сноса, ни поправок, а про твои манёвры вообще молчу. С твоим пилотированием мы можем оказаться где угодно — от паперти до монастыря.
Он наклонился к стеклу, прищурился, сверяя карту с тем, что видел.
— Но, если мне не изменяет зрение… вон впереди Аррас. Видишь реку? Скарп. Она огибает город характерной дугой. Такое не перепутаешь.
Река Скарп текла сквозь дым. Всё впереди пылало и двигалось. Отдельные деревни полыхали, как костры в сумерках. А по дороге вдали, медленно и неотвратимо, ползла к Аррасу серая стальная колонна.
И тут Эмиль вдруг подался к стеклу и заорал, забыв про всё:
— Кокс! Вон! Правее! У канала, за линией тополей! Видишь — колонна стоит! Пыль ещё не села! И ещё… левее, под деревьями, у фермы — пара… нет, четыре броневика! Замаскированы!
Пауза была короткой, ровно на вдох.
— Принял, — спокойно ответил пилот.
«Бостон» мягко накренился и завалился в пологое правое пике, начиная скользить к земле, будто именно этого момента он только и ждал.
Глава 13
Четыре бомбы для Дюнкерка
22 мая 1940 года. Пригороды города Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.
Эрвин Роммель, в настоящее время командир 7-й танковой дивизии, вышел на улицу и остановился, глядя в никуда.
Бывший командир батальона охраны «Фюрербеграйтунг», отвечавшего за личную безопасность Гитлера, он получил эту должность по прямой и личной протекции. Факт, который вызывал недоумение, кривые усмешки и тщательно скрываемое раздражение у кадровых танкистов старой школы. У тех, кто был танкистом ещё до того, как это стало модным, и у кого список предков с приставкой фон был длиннее, чем сводка потерь за прошлую кампанию.
Роммель не курил. Во всяком случае, не сейчас. Он просто стоял и смотрел. На штабные бронетранспортёры, уставшие не меньше людей. На развёрнутую метрах в ста кухню танкового батальона, откуда тянуло дымом, жиром и чем-то удивительно вкусным. На колонну снабжения, ползущую где-то вдалеке и везущую то, без чего даже самый гениальный блицкриг превращается в пешую прогулку, — боеприпасы и горючее.
За всё надо платить. И за высочайшее доверие — особенно. Не словами и не правильной биографией, а результатом. Победами. Желательно быстрыми.
Его стиль был прост и опасен. Он всегда был впереди. Там, где шумно, плохо видно и ещё хуже думается. Он руководил танками почти напрямую, голосом и присутствием, и этим сводил с ума как противника, так и собственные штабы. Для пропаганды он подходил идеально. Молодой. Храбрый. Генерал из народа. Живой символ блицкрига.
Вожди купаются в победах. Вот уже десять дней — одиннадцать, Роммель машинально поправил сам себя, — он гнал дивизию вперёд и вперёд, потому что останавливаться означало дать врагу время подумать, сгруппироваться и ударить в ответ.
Они выстояли. Он всё ещё не до конца верил в это.
Вчера его дивизия нарвалась на встречный удар британских танков. И в какой-то момент у него внутри что-то неприятно провалилось. Он тут же разозлился на себя за это ощущение. И именно это разозлило сильнее всего.