700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)

— Теперь тебя точно ни с кем не перепутают, — совершенно серьёзно ответил он. — Камуфляж нового поколения. Психологический. Такой мотоцикл отжать невозможно!
Он где-то раздобыл денег — уже одно это казалось подозрительным в прифронтовом городе, почти мистическим, — договорился с крошечной гостиницей на окраине города, и им даже организовали горячую воду. Горячую! Ви сначала не могла поверить, что это возможно. Она опустила руку в ванну осторожно — и тут же отдёрнула — её действительно нагрели. Роскошь, о существовании которой в последние дни она почти забыла.
  
Вечером он повёл её в кафе. Маленькое, шумное, с небольшими столами и музыкантами, которые играли шансон. Через пять минут Кокс уже стал своим. Ещё через две — отобрал аккордеон.
И запел.
Сначала что-то знакомое по Испании — бодрое, с ухмылкой, под которое хотелось хлопать ладонями и стучать каблуками по полу. Потом — странную французскую песню. Тихую, тягучую. Ви была уверена, что никогда её раньше не слышала.
— La brume lilas glisse au-dessus de nous,
— Au-dessus du quai une étoile s’allume…
Зал вдруг притих, даже стаканы перестали звенеть. А потом он неожиданно сменил язык — и Ви не смогла сразу понять, какой именно. Не французский. Не испанский. Что-то другое. Грубоватое и мягкое одновременно. Восточнославянское что-то, как ей показалось.
— Сиреневый туман над нами проплывает,
— Над тамбуром горит полночная звезда.
— Кондуктор, не спеши, кондуктор понимает,
— Что с девушкою я прощаюсь навсегда…
Он пел спокойно, без надрыва, будто рассказывал давно прожитую историю. Ви поймала себя на том, что ничего не понимает — и при этом понимает всё. И это, пожалуй, пугало больше всего.
И вот теперь она сидела верхом на розовом мотоцикле и думала. Кто он ей теперь. И что с этим делать дальше.
— Я тебе очень советую перебраться на другую сторону канала, — сказал он, слишком спокойно для человека, который только что удирал от броневика. — Французы, по моим скромным прикидкам, продержатся ещё месяц. Максимум.
Она возразила привычно и уверенно — Америка нейтральна, американских корреспондентов немцы уважают, у неё паспорт, аккредитация и вообще немцы цивилизованная нация, а на дворе двадцатый век, не средневековье с факелами и вилами.
Он не ответил сразу. Просто красноречиво покосился на автомат у неё за спиной, а потом радостно ей улыбнулся.
— Я бы не был так оптимистичен, — сказал он мягко. — Нет, шанс есть. И можно даже получить Пулитцеровскую премию за лучший некролог Франции, сняв торжественный вход немцев в Париж. Очень красиво, флаги, свастика, каски, парадный шаг…
Он сделал паузу и чуть пожал плечами.
— Но от группового изнасилования паспорт и фотоаппарат помогают плохо.
И добавил уже совсем буднично:
— Я бы всё-таки рекомендовал Лондон.
Она высадила его у дымящегося после налёта аэродрома под Реймсом. Он спрыгнул, огляделся, ловко влепил ей нежный поцелуй, поправил автомат на своём плече, одёрнул истрёпанный комбез и подмигнул ей:
— Я вообще-то лейтенант Армée de l’Air. Пойду посмотрю… вдруг ещё удастся спасти кусочек Франции.
Она вздохнула, вынырнув из воспоминаний, провела рукой по баку мотоцикла и тихо рассмеялась.
Розовый. С зелёными звёздами.
— Я буду звать тебя «Коксик»!
Вирджиния перекинула ногу через мотоцикл и шикарно газанув, с проскальзыванием покинула город Реймс, направляя свою железную лошадь в сторону пока ещё французского Парижа.
Если уж и начинать новую жизнь, то, по крайней мере, с максимально идиотского символа.
Август 1940 года. Поместье Кольтманов, пригороды Сиднея, Австралия.
Вирджиния была очень ответственной и целеустремлённой девочкой. Отличницей в школе, первой в выпуске и человеком, который искренне старался не нарушать заповеди. Ну, по крайней мере, до встречи с Коксом. После встречи список заповедей правда изрядно поредел.
Его просьбу она выполнила честно, старательно и без лишних вопросов.
По этому, три месяца спустя папа Кольтман раскачивался в кресле, наслаждался сигарой и с глубоким удовлетворением наблюдал, как огонь в пепельнице пожирает письмо, пришедшее вместе с посылкой из далёкого Лондона.
Перед этим он тщательно проверил, закрыты ли жалюзи, а на всякий случай ещё и задёрнул шторы. Потом посмотрел на камин подозрительно, наклонился и убедился, что из него, слава богу, не торчат уши Лили.
— Повезло, — пробормотал он с чувством. — Просто сказочно повезло, что Лили вчера отловили на дальнем загоне и под охраной отвезли в частную школу для девочек в Сиднее.
Он до сих пор вздрагивал, вспоминая собственный визит туда. Его казарма во время Первой мировой с орущим сержантом и невиданной муштрой, показалась ему детским садом с розовыми пони по сравнению с этим привилегированным и очень дорогим, чего уж там, неоправданно дорогим, учебным заведением для девочек. Там даже воздух, казалось, требовал дисциплины и порядка.
Папаша Кольтман снова уставился на догорающее письмо и покачал головой.
— Нет! Никакого у Кокса чувства самосохранения! Попросить какую-то журналистку. Американку! Отправить мне эти железяки. Она же ещё и письмо приложила. Письмо! Хорошо, что секретарь был в городе и сам зашёл на почту.
Он нервно фыркнул.
— У этого Кокса, конечно, счастливая звезда. Потому что Лили уже пятнадцать, и если бы она увидела письмо, то отстрелила бы ему всё, что болтается, заставила бы съесть, а потом ещё долго каяться об этом на исповеди. А уж про несчастную журналистку мне вообще страшно подумать.
Его взгляд с тоской и обречённым любопытством скользнул к двум канистрам, пристроившимся у стола.
Розовым. С большими зелёными звёздами.
Вот их-то Лили как раз увидела.
И пришла в дикий восторг.
— Кокс любит меня! — восторженно вопила она, когда трое здоровенных ковбоев пытались оторвать от неё железный предмет обожания, — Мой любимый розовый цвет! Мои любимые зелёные звёзды!
То, что звёзды были нарисованы на каких-то подозрительных и вонючих железяках, её нисколько не смутило.
Папаша Кольтман присел, внимательно осмотрел канистры и хмыкнул. Он рассматривал канистры не первый раз.
— А ведь идея-то шикарная, — признал он. — Вроде бы ничего особенного… а гениально.
Покрутившись в среде авиапромышленников, он начал понимать толк в странных, но работающих идеях, к тому же приносящих изрядные деньги.
— Нет, всё-таки Кокс молодец, — вздохнул он. — Если у кого то и есть шанс, оседлать Лили, так это только у него.
21 мая 1940 года. Аэродром Курси около города Реймс, столица Шампани, Франция.
Ричарда Майера всегда спрашивали про фамилию.
Спрашивали ещё в училище, потом в части, потом — всякий раз, когда он представлялся кому-то из начальства. Фамилия у него и правда была странная для француза, и слишком англосаксонская для человека, родившегося в Курбевуа, пригороде Парижа, между Сеной и заводскими трубами.
— Немецкие корни? — обычно уточняли интересующиеся.
— Нет, — отвечал он. — Мой прадед родом откуда-то из Эльзаса.
На этом разговор, как правило, заканчивался. В военных бумагах фамилия Майер смотрелась даже удобно — коротко, чётко, без лишних акцентов. А звание… а вот звание было куда более обидным.
Майер был шеф-адъютантом, adjudant-chef — звание, которое для русского читателя может звучать обманчиво. Не адъютант командующего и не адъютант при штабе — ближе всего по смыслу был бы «старший прапорщик» времён СССР.
По-французски это звучало громоздко и не слишком престижно. Выше сержанта, ниже офицера. Человек, которому доверяют самолёт, но не доверяют быть командиром. Рабочая лошадь авиации.
  
Экипаж оказался не менее примечательным.
Во французской бомбардировочной авиации главным в экипаже считался штурман. Он прокладывал маршрут, отвечал за выход к цели, сброс бомб и формально командовал машиной. Даже если пилот был старше по званию.