700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)

— Гриль проклятый! Как мои рапорты на запчасти — так «потом», «воюем тем, что есть», и всё аккуратно засовываем в свою толстую задницу. А как тягач встал не вовремя — так сразу «почему не едем» и «бежать всем немедленно и тут же».
Орал он красиво, с расстановкой, со вкусом и хрипотцой, явно уже давно оттачивая это искусство. Орал на расчёт, который уже минут десять безуспешно пытался прицепить сто пяти миллиметровое орудие к тягачу и каждый раз ухитрялся сделать это так, чтобы стало только хуже.
  
— Я не понимаю! — надрывался оберштурмфюрер, размахивая руками. — Вы артиллеристы или кружок художественной самодеятельности⁈ Это орудие, а не ваши фрау! Его не надо уговаривать, его надо цеплять!
Орудие, между тем, упрямо не желало попадать в правильное место. Лафет стоял криво, дышло смотрело куда-то в сторону Бельгии, а тягач, судя по выражению его железной морды, давно смирился с мыслью, что эта война закончится для него именно здесь и сейчас.
Они форсировали реку одними из первых, поддерживая огнём свой элитный полк, а до этого прошли Арденны и Люксембург. И вот вчера, вместо отдыха, их сорвали из временного лагеря и маршем бросили за сорок километров затыкать дыру в обороне под Монкорне. Всё это сопровождалось воплями, неразберихой, нервами, грязью, отвратительными дорогами и ощущением, что техника начинает понимать происходящее и сопротивляться осознанно.
Оберштурмфюрер сделал шаг вперёд, заглянул под дышло, выпрямился и глубоко вдохнул.
— Так, — сказал он уже тише, с тем опасным спокойствием человека, который вот-вот сорвётся. — Сейчас мы все дружно сделаем вид, что у нас есть руки, глаза и базовое представление о геометрии.
Он ткнул пальцем.
— Ты, помесь дохлой лошади и бегемота, тянешь сюда.
— А ты, прародитель всех ослов на планете, толкаешь туда.
— Вы двое, дистрофаны из концлагеря, без указаний только воздух портить умеете, — пихаете вперёд.
Он поднял руку.
— Три… четыре! Давай!
Орудие дёрнулось, тягач заскрипел, расчёт напрягся и загудел, как плохо смазанный механизм.
— Стоп! — рявкнул он. — Нет, теперь наоборот! Я сказал наоборот, а не «как вам показалось наоборот»!
Солдаты засуетились, поменялись местами, кто-то наступил кому-то на ногу.
— Взяли!
— Так, теперь снова наоборот!
— Нет, не это «наоборот», а опять!
— Господи… — он на секунду закрыл глаза. — Я же артиллерист, а не погонщик животных. Почему вокруг меня одни бараны?
В этот момент где-то совсем рядом взревел мотор мотоцикла.
Высокий оберштурмфюрер резко обернулся и увидел, как откуда-то сбоку, нарушая все мыслимые уставы и немыслимые законы физики, сквозь колонну пролетел мотоцикл.
Именно пролетел — между тягачами, с тем редким изяществом, которое бывает только у катастроф. Два фельджандарма, вцепившиеся в руль и друг в друга, промчались мимо, аккуратно врезав зеркалом и завалив в пыль командира полка.
Расчёт дружно замер, глядя им вслед с выражением стада, которому только что показали фокус с исчезающей травой.
Через долю секунды где-то сзади зарычал броневик и дал очередь — длинную, злобную и совершенно бесполезную. Снаряды прошили воздух, кусты и, на всякий случай, превратили одно из орудий артполка в кучу дорогущего металлолома.
А дальше всё пошло совсем строго по-военному.
Артиллеристы попадали кто куда, началась заполошная стрельба, в ходе которой бог войны щедро испятнал кузов броневика попаданиями, порвал ему все колёса и долго орал, требуя сдаться. Жители броневика ответили им тем же — выяснилось, что это, вообще-то, доблестные разведчики первой танковой дивизии, преследующие диверсантов, — и в процессе аргументирования они вывели из строя ещё одно орудие.
Итог был не таким уж и плохим: всего трое раненых, минус два орудия и полное, окончательное отсутствие взаимопонимания между начальством танкистов и артиллеристов.
Оберштурмфюрер СС Отто Скорцени — да-да, тот самый, будущий главный диверсант Рейха, — получил дыню в задницу размером с дирижабль и впервые всерьёз задумался о смене карьеры, раз уж все так любят диверсантов.
18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.
Оторвавшись от преследования, Лёха с Ви закатились в самую густую зелень, какую только смогли найти, и наконец выдохнули.
Лёха заглушил двигатель.
Стало тихо. Подозрительно тихо.
— Не уверен, что мы дальше так же шикарно покатаемся, — сказал он, прислушиваясь. — Тут где-то уже линия французов.
— А как мы… — начала Ви и осеклась.
— Очень просто, — ответил он, оглядывая мотоцикл. — Там немцы, тут французы, а между ними всегда есть место, где всем не до порядка.
Он посмотрел на себя. Потом на неё. Потом снова на себя.
— У тебя что-нибудь белое есть?
Ви замерла, подумала и осторожно покачала головой слева на право.
— М-м-м… не-а.
— Совсем, совсем ничего нет белого?
Она расширила глаза и замотала головой уже быстрее и активнее.
— Трусики или панталоны?
Ви замерла, потом ещё решительнее закивала, отказываясь воспринимать такой вопрос.
— Снимай, — спокойно сказал Лёха. — Быстро. А то нас опять пулемёт на люля-кебаб попытается разделать.
Она уставилась на него совершенно круглыми глазами.
— Нам нужен белый флаг.
Поняв, что спорить бессмысленно, Ви тяжело вздохнула, села в траву и заставила его отвернуться.
Дрожащими руками она стянула свои прекрасные, почти белые, высокие панталончики — хлопковые, с пуговками сбоку, совершенно не предназначенные для участия в боевых действиях — и с возмущённым видом сунула их Лёхе.
— Держи. И даже не думай улыбаться.
Кокс уже улыбался во всю свою противную физиономию. Он тут же привязал трофей к найденной рядом палке и поднял над головой.
— Как я тебе? — сказал он, удовлетворённо размахивая получившимся знаменем. — Международный символ мира. Теперь кто в нас стрельнёт — сам дурак.
Где-то впереди снова хлопнуло. Но уже без прежнего энтузиазма.
— Поехали, — сказал Лёха. — Если повезёт, через десять минут мы будем для французов странными, но своими.
Он шагнул, держа импровизированный флаг, а Ви, красная, злая и всё ещё трясущаяся, начала залезать на мотоцикл, чем вызвала повышенный интерес у нашего героя своим видом сзади.
— Эй! — прошипела она, отбиваясь. — Куда! Даже не думай!
— Я проверяю устойчивость конструкции, — серьёзно ответил он.
— Отстань! Фетишист! Вот зачем тебе потребовалось моё бельё! Извращенец проклятый! Ох!
— Можешь уже зажмуриваться, — шептал ей увлеченный происходящим действием товарищ.
— Убью, — томно пообещала Ви.
Но почему-то без особой уверенности.
Май 1940 года. Полевой аэродром Боценталь, недалеко от Бастендорф, Люксембург.
Гауптман Вернер Мёльдерс, командир первой группы эскадры «Туз пик» был задумчив и слегка зол. Добрые языки из штаба сообщили ему, что сам командующий обсуждал его персону и чем закончилось это обсуждение сказать не смогли. Или не захотели.
После очередного вылета, отмывшись в душе, он понял, что именно его тревожило. Француз, сбивший его ведомого и сам сбитый Вернером.
Французы, в отличие от британцев, не наносили на самолёты крупных индивидуальных тактических обозначений — букв или номеров, — и потому опознать конкретную машину было сложно. Однако тот француз был поразительно узнаваем по манере пилотирования, по мелким деталям самолёта и, в первую очередь, по беспредельной наглости.
Несмотря на быстрый взлёт своей популярности, Вернер не имел права приказать найти сбитого француза. И, что важнее, он не собирался этого делать официально. Поэтому Вернер просто позвонил.
  
Йост Хинкель, возглавлявший Абверкомандо 322 — группу контрразведчиков при группе армий B, — выслушал лётчика и коротко пошутил в трубку:
— Яволь, хер генерал!
Его команда двигалась вместе с войсками, занималась захватом важных документов, поимкой диверсантов и шпионов прямо в зоне боевых действий.